Посты автора admin

Замполит просочился в блиндаж незаметно, по стеночке. Подкрался к комполка и сказал ему тихонько:
— У Тяпы хвост отвалился.
Как нарочно, именно при этих словах маршал Жуков закончил рычать в телефонную трубку и швырнул ее связисту. Оглянулся на офицеров и уставился с интересом; поговаривали, что целые генералы, едва заподозрив у Жукова такое внимательное к себе выражение лица, разбегались по кустам.
А замполит и комполка стояли к маршалу вполоборота и озабоченно совещались:
— Как же он без хвоста-то?
— Да нормально, только морда поцарапана. Клёпа вообще целехонек.
Маршал шагнул поближе и доверительным тоном сообщил:
— Я тоже люблю собак!
Подполковник и майор судорожно выпрямились и хором отчеканили:
— Никак нет, товарищ маршал Советского Союза!
— Вы пьяные, что ли? – Жуков принюхался.
— Никак нет… — стонущим голосом выдавил комполка. — Разрешите доложить, товарищ маршал! Хвост отвалился у лейтенанта Тяглова! Но все в порядке, он живой!
— Рад за него, — процедил Жуков. – Если в порядке, значит, превращается в человека. Надеюсь, у Клёпы тоже дела идут на лад.
— Клёпа это его штурман! – бодро ввернул замполит. И тихонько охнул.
— Лейтенант Клепиков, — объяснил командир. – Больше не повторится, товарищ маршал!
— Что не повторится?! – рявкнул маршал. – Почему хвост?! Почему у вашего лейтенанта хвост, я спрашиваю?!
Замполит набрал в грудь воздуха, да так и обмер. Комполка, наоборот, сдулся и уставился на маршала безнадежно, словно приговоренный.
— И дурацкая собачья кличка!.. Разгильдяи! Я сегодня куда-нибудь долечу?! Ночь на носу! Какого черта вы копаетесь?! Или надо вам тоже хвосты поотрывать?!
— Разрешите доложить! Вылет через пятнадцать минут!
— Ну вот это уже лучше, — сказал маршал, остывая. – И что у него стряслось, у вашего хвостатого лейтенанта?
— Ходил на разведку, попал под огонь зенитной артиллерии. Самолет был сильно поврежден, но лейтенант Тяглов выполнил задание, вернулся в полк и успешно сел. Это опытный и надежный пилот. Хвост у лейтенанта… у самолета!.. отвалился сразу после приземления.
— Он лететь-то сможет? – усомнился маршал.
— Сможет, сможет! – заверили его. – Второй вылет за день, все нормально.
— Без хвоста?
— Самолет тоже починим! – пообещал замполит. — А для вас сейчас отмоют машину Матвиенко…
Комполка прикрыл глаза.
— А у этого что отвалилось? – спросил маршал с неподдельным интересом. – Ну смелее, смелее. В конце концов, у меня сегодня отвалился мотор, и сам я свалился к вам. А у вас, гляжу, весело!
С Матвиенкой было как раз невесело, у него отвалилась голова, разбитая прямым попаданием; машину довел и посадил штурман. У-2 остался чудесным образом невредим, пару дырочек в борту можно не считать. Штурмана вынули из самолета руками за шкирку: психанул, бедняга. Сейчас он рыдал в санчасти и божился, что больше днем никуда не полетит. Тем не менее, задача выполнена, экипаж привез данные, без которых вышестоящему штабу — хоть зарежься. Чуть позже данные уточнил Тяглов — и потерял на посадке хвост: у него оказались перебиты три из четырех лонжеронов. Ходить днем «за линию» на У-2 смерти подобно. Но если очень надо… Замполит не нашел правильных слов, чтобы описать все это, и теперь потерянно молчал.
— Молодые, — вдруг сказал Жуков, пристально разглядывая офицеров. – Молодые вы совсем, аж завидно. Вот и валяете дурака. Понимаю. Ладно, воюйте, не буду мешать. И где этот ваш Сяпа, Жопа, как его там… Надо на него посмотреть.

*****

Лейтенанта Тяпу успели обрядить в новенький комбинезон, отмыть, начистить ему что положено, слегка пропесочить ради профилактики – чтобы даже и не думал, зараза, чтобы и в мыслях не было, — и выставить эту страшную боевую единицу, эту крылатую погибель, этот ночной кошмар, воздушного тигра и так далее, перед штабным блиндажом, как на парад. Смотрите, любуйтесь, вот он, наш красавец. Тяпа сверкал и похрустывал; пара неглубоких царапин на кукольной мордашке только усиливала впечатление совершенной несерьезности – ну мальчик и мальчик.
«На это чудо надо сбоку бантик — и девушкам дарить», — сказал механик дядя Боря Шмаровоз, проходя мимо. Тяпа довольно хмыкнул. Почему бы и нет? Можно и без бантика.
Шутки шутками, а он и был – ночной кошмар, пипец крылатый, смертоносный и орденоносный, маленький только. Тяпу держал за человека даже особист капитан Ворон. А уж Ворон, извините, существо принципиально бездушное и всеми нелюбимое до такой степени, что в полку завелась традиция подкидывать ему к землянке дохлую ворону – пускай не расслабляется, тварь, на боевом посту. Ночные бомбардировщики частенько «бросают диверсантов», и пока не будет подтверждения, что выброска прошла удачно, особист из тебя душу вынимает, а ты мечтаешь его пристрелить. Когда особист впервые подкатил к лейтенанту Тяглову с вопросом: уверен ли, мил человек, что не завез людей к немцам, а покажи-ка мне по карте, где ты их бросал, а понимаешь ли, чем это пахнет, — Тяпа принялся капитана утешать. Вы, мол, не переживайте так, все будет хорошо. Ворон потерял дар речи и больше к лейтенанту не цеплялся попусту никогда.
Тяпа вообще был добрый, всех жалел и никому зла не желал. А фашистов давил пачками — ради пользы дела, чтобы война поскорее кончилась. При этом, у Тяпы имелся опыт хладнокровного убийства в упор, лицом к лицу: он тогда летал штурманом, его сбили над передовой, кувыркнулся раненый через борт, и пока добежала наша пехота, свалил из автомата штук пять немцев. Не мог уйти от самолета: в передней кабине лежал труп командира. И гранату держал про запас, на крайний случай, это было правило в полку: на вылет клади в карман лимонку.…
Невысокий, Жукову по плечо, лейтенант вытянулся перед маршалом и застенчиво улыбнулся.
— Воин пред лицом начальства должен иметь вид лихой и слегка придурковатый, — буркнул Жуков. – Откуда я тебя знаю, воин?
— А я вас уже возил, товарищ маршал!
— Добро, — Жуков раскрыл планшет, Тяпа тут же раскрыл свой. – Маршрут до штаба фронта покажи мне. Так… Так… Верно. Ориентиры знаешь?
— Так точно, все на память, я вас и без карты могу…
— Какие вы тут шустрые, а у самих хвосты отваливаются, — сказал Жуков. – С которым мы сюда упали, тоже был поначалу шустрый, пока мотор не застучал… Слушай, лейтенант. Как взлетим, идем пониже, как можно ниже. И главное, за линию фронта не завези меня. Не дай бог нам через линию перемахнуть – ты понимаешь?
— Понимаю, — Тяпа часто закивал.
— Понимаешь – это хорошо… Быстро довезешь? Надо засветло успеть.
— От ветра зависит, если не переменится – в час уложимся, товарищ маршал. Еще час светлого времени в запасе будет.
— Ну вот и я так прикинул.
— Я могу побыстрее, но у вас сегодня один мотор уже стуканул…
Жуков хмыкнул, обозначив почти свойскую усмешку. Этот маленький ему нравился.
— Рассчитываю на тебя. А чего ты вдруг — Тяпа, лейтенант?
Тяпа замялся, опустил глаза и принялся ковырять сапогом землю.
— Ты им не позволяй себя обзывать собачьей кличкой, понял? – Жуков оглянулся: неподалеку маячил замполит полка. – Недостойно офицера.
И тут же непоследовательно спросил:
— А где твой Клёпа?
— За ремнем для вас побежал, вы же в кителе, — простодушно объяснил Тяпа.
— Я в плаще, — сварливо заметил Жуков.
— А под плащом китель, а ремня нет!
— Теперь понимаю, отчего ты Тяпа, — сказал Жуков.
Тяпа по-собачьи склонил голову набок и уставился на маршала преданными глазами.
— Ага, вот поэтому. Отставить ремень.
— Не имею права, товарищ маршал, — твердо заявил Тяпа.
Жуков не глядя поманил к себе замполита.
— Машина готова, товарищ маршал, — доложил тот. – Ждем приказа.
— Добро. Скажите лейтенанту, что мне ремень не нужен. А то лейтенант сегодня без хвоста и поэтому туго соображает.
— Не имеем права, товарищ маршал!
— Почему? – терпеливо спросил Жуков.
Он много летал на У-2 и прекрасно знал, «почему». Будучи не в духе, Жуков мог прикрикнуть на летунов, и дело с концом. А иногда вдруг увлекался — и начинал ругаться с пилотами, оставаясь как бы на равных с ними. Он следил за реакцией: боятся его — или боятся за него?
Он терпеть не мог, когда перечили, легко приходил в ярость, знал это за собой и не считал зазорным: в конце концов, где бы Жуков ни оказался, именно ему отвечать за всех. Здесь и сейчас он держит в руках судьбу этого упрямого майора и этого забавного лейтенанта. Только цена любой его ошибки куда выше, чем их гибель: не будет выполнена задача, на шаг дальше окажется победа, а любой такой шаг – десятки тысяч смертей. И все они на твой совести. Приказ за приказом Жуков требовал отставить практику лобовых атак и заваливания немцев трупами, и заметно преуспел, но приказы лягут в архив, а трупов навалено до небес – и за каждый с тебя спросят, потому что ты был старшим начальником… Значит, имеешь право рычать на людей, и пускай тебя боятся.
Но ведь и эти парни не даром едят свой хлеб по пятой военной норме; они отчаянно дерутся на самолетиках из фанеры и тряпочек. И юный маленький лейтенант с нелепым прозвищем – опытный пилот-«ночник». Вернулся из опасного дневного полета, а попроси ты его немедленно отправиться к черту на рога – крикнет «От винта!» с веселой готовностью. Да, имеет наглость требовать от маршала, чтобы тот надел поясной ремень. И прицепит к ремню дурацкую веревку, будто маршал ему вроде мешка картошки. Ну вот такой он непосредственный Тяпа. И он тебя не боится.
Этот если маршала угробит, а сам уцелеет, то немедленно застрелится не с перепугу, а со стыда. Хороший мальчишка…
— Пассажир должен быть пристегнут страховочным фалом!
— Это я – пассажир?! – возмутился Жуков.
Маршал поддернул рукав плаща и бросил взгляд на запястье: несмотря на досадную задержку, он пока что всюду успевал с запасом, неплохой выдался день. Можно было тут пообедать или хотя бы чаю напиться, а он занимается черт-те чем, препираясь с мальчишками, и ему вдруг хорошо. И мальчишки будут гордиться, что возражали ему. Пускай учатся отстаивать свое мнение, пускай… И он совсем не сердится на них. Похоже, он  немного отдохнул душой в этом полку. Пора двигаться дальше.
— А вдруг Тяглов перевернется, товарищ маршал?!
— Зачем?! – натурально опешил Жуков.
Ему как-то раньше не приходило в голову, что У-2 может на всем ходу взять да перевернуться в воздухе.
— Я не нарочно, — пообещал Тяпа.
— Но вдруг надо будет! – подсказал замполит.
Тут очень вовремя прибежал еще один маленький лейтенант и вытянулся в струнку. В левой руке у него был летный шлем, в правой — широкий кожаный ремень.
— А вот и Клёпа! – обрадовался маршал.
У Клёпы сделалось такое выражение лица, будто его уже расстреляли. Вчера или даже позавчера.

*****

Осенний вечер был пасмурный и серый, ждали дождя, а он все не шел, просто воздух намок почти до капелек. Зато вот-вот — и либо польет, либо облачность совсем низко опустится, либо наконец стемнеет, главное, уже никто никуда не полетит кроме ночных бомбардировщиков. Замечательно. Нам только этого и надо.
…Тяпа зевнул и про себя выругался.
Тяпа мог «отвезти» маршала не только без карты, а хоть с завязанными глазами. Переученный штурман — лучший пилот для У-2, а у Тяпы было еще прозвище «дважды пилот Советского Союза». Сначала он получил аэроклубовские «корочки», потом его загнали на штурманские курсы, и полтора года он честно отлетал в задней кабине. За это время Тяпа развил в себе редкую въедливость при изучении местности; зубрил и долбил, вбирал карту в память так глубоко, что к моменту выхода на новый участок она была ему фактически не нужна. А потом в кромешной тьме выводил самолет на цель, исходя всего лишь из трех известных: скорость, время, поправка на ветер. Так умели все штурманы-«ночники», только и разница, что одни получше, другие похуже. Это была их работа, это была их жизнь.
Дальше с родным полком стряслась беда: некому разбить стратегически важную переправу, бомбить надо среди бела дня, потому что к переправе немец прет со страшной силой, а в наличии только «ночники» — вперед, ребята, пан или пропал, иначе всем хана будет. За тот день полк уполовинился, а переправа так и стояла. Тогда командир сказал: выносите знамя на старт, и мы с замполитом летим первые… Всех, кто выжил, наградили щедро, только командир с замполитом как-то малость разлюбили это дело — летать. Но подумать о них плохо никому и в голову не пришло бы.
Тяпу с Клёпой та беда не тронула. Они были уже мастерами ориентировки, хитрецами и ловкачами, способными закинуть бомбу в дымовую трубу, но над той распроклятой переправой это мало стоило – больше значила простая удача. Любой боевой вылет на У-2 в дневное время – поединок не только с врагом, но и с судьбой еще. Вон как Тяпа сегодня без хвоста остался, а отвались тот хвост на минуту раньше?.. Всем хорош «рус фанер», если уметь им пользоваться, только слишком много желающих засадить в него пулю, а то и снаряд. И убились бы парни над переправой запросто. Только не было их в полку, они вернулись на сутки позже – сбежали из госпиталя, один с заживающим пулевым, другой с осколочным. И Тяпа стал пилотом, что называется, явочным порядком, два дня и три ночи потренировавшись, а Клёпа сел к нему штурманом. Получился отличный экипаж, и нащелкал он с той поры боевых вылетов без счета. Много. Тяпа правда не считал, не имел такой привычки, а Клёпе было просто все равно, он не умел играть на баяне, вот что его волновало по-настоящему. Играть Клёпу учил старлей Матвиенко — которому нынче вынесло голову из кабины, совсем не повредив самолет. На этом самолете теперь едет по небу Тяпа – без верного Клёпы и даже без баяна, зато с целым маршалом, пристегнутым за пояс страховочным фалом.
Кстати, в прошлый раз маршал на Тяпу гавкнул и поехал без страховки. Тяпа дал себе зарок: если снова подвернется важная птица, фиг она у него непристегнутая взлетит. У комэска-два секретный пакет выпал из задней кабины, пока самолет удирал от собственных зениток, становясь то и дело вверх копытами. И пакет не нашли, и только чудом комполка защитил комэска-два от капитана Ворона: операция началась, устарели документы. А если у тебя генерал вывалится? У генералов срока годности нет.
…Тяпа снова зевнул и опять выругался про себя.
Вылет не боевой, в служебной книжке лейтенанта Тяглова он будет отмечен как спецзадание, но ты все равно крути башкой, следи за воздухом. И поменьше думай, какой у тебя важный пассажир. Ты сам важный пассажир.
Вообще, лейтенанту Тяглову после отвала хвоста надо было не пасажиров по небу катать, а сказать, что с него хватит подвигов на сегодня, принять сто граммов или все двести и ложиться баиньки. Клёпа настоятельно советовал именно это и сделать. Им нынче крупно повезло, а удача — штука с ограниченным запасом прочности. Старый механик дядя Боря Шмаровоз, когда увидал искалеченный самолет, одно только и сказал: «Чтоб я так жил, сынок, как ты долетел!»
И замполит, пожалуй, сглупил, когда спросил: «Руки-ноги не дрожат? А то в штаб фронта смотаешься?», а Тяпа вдвойне сглупил, когда утер расцарапанную физиономию и ответил: «Да хоть сейчас!» Но ведь и замполита надо понять, он дядька мировой и просил тебя по-человечески не ради прихоти. Ему требовался надежный пилот, который сто пудов не заблудит без штурмана, а вдобавок уже возил Жукова и не забоялся – это, знаете, тоже имеет значение. Некоторые как увидят Жукова, сразу до ближайшей воронки бегут. А Тяпа чувствовал себя распрекрасно и смотаться до штаба фронта ему было за отдых по сравнению с дневной разведкой. А если кому придет в голову еще разок отправить Тяпу к черту в зубы – извините, нету лейтенанта Тяглова, убыл на спецзадание. Себя Тяпа не очень жалел, больше за Клёпу волновался: это ведь прямо у штурмана за спиной отвалился хвост, довольно с него сильных впечатлений. Пускай остается в полку, берет баян и разучивает «Амурские волны». А Тяпа слетает недалеко, потом скажет комэску, что выдохся: Жукова возить это вам не хухры-мухры. Комэск мужик отличный, все поймет, тогда они Матвиенку помянут, и больше их никуда не пошлют.
То есть, со своей точки зрения Тяпа удачу вовсе не испытывал, а напротив, давал ей роздых на ближайший отрезок времени.
Тяпа всегда действовал очень расчетливо и глядел далеко вперед, принимая во внимание помимо метеоусловий, аэродинамики и баллистики еще психологию, физиологию и даже иногда зоологию – это когда надо было подбросить дохлую ворону капитану Ворону. Не родись Тяпа одаренным тактиком, он бы давно угробился, немцы-то спят и видят как бы его ухлопать. Но Тяпа – голова. Во всяком случае, он так о себе думал, и все остальные так думали, иногда даже замполит и комполка. Иного мнения придерживался один только капитан Ворон; благодаря чтению доносов он знал о Тяпе куда больше других и подозревал, что маленький лейтенант просто дьявольски отважный и везучий сукин сын, образцовый комсомолец из книжек про гражданскую войну, но рано или поздно допрыгается. У Ворона свой парень погиб в сорок первом под Москвой, на истребителе, ну в точности такой же парень, и когда суровый капитан видел Тяпу поблизости, ему хотелось то обнять его, то пристрелить – одним словом не выразишь. Скорее все-таки обнять. А еще скорее – нещадно выпороть, до поросячьего визга. Чтобы прекратил искушать судьбу.
Тяпа был и правда умница, но совсем еще мальчишка и простоват, временами чересчур, он ради пользы дела мог такое отчебучить, что все за головы хватались — потому и Тяпа. И ведь молчали, как партизаны, чтобы Тяпу не наказали. Бомбить на У-2 «соткой» с пикирования, рискуя поймать бомбу на шасси; атаковать со включенными фарами «потому что было плохо видно, а немцы не сразу расчухают»; ходить в лобовую на бронепоезд и долбить эрэсами в морду – список тайных подвигов, а попросту, воздушных хулиганских выходок маленького лейтенанта, набирался велик и ужасен.
Его верный Клёпа, штурман божьей милостью, был вовсе тюха и чудило, который никогда не научится играть на баяне, и только этого законченного героя, всегда готового помочь другу сделать какую-нибудь фигню, не хватало Тяпе для полного счастья, действительно счастья, кроме шуток.
Нынешней весной Клёпа целый час простоял на крыле при скорости сто двадцать против ветра, потому что в задней кабине были двое раненых товарищей, которых они подобрали, коротко присев рядом с подбитым самолетом. Если бы узнало начальство – куковать лейтенанту Тяглову на гауптвахте до посинения, да никто не узнал. Никто просто не озаботился вопросом, куда пилот засунул своего штурмана, спасая ребят.
Штурман тоже не озаботился, он вылез на крыло – и ладно. И плясал там всю дорогу, чтобы не замерзнуть. А представь, он свалился – как бы ты это объяснил, лейтенант Тяпа? И как бы себя потом чувствовал?
Двадцать с небольшим лет, воздушные асы, орденоносцы, молоко на губах не обсохло, ничего полезного не умеют делать вообще, даже играть на баяне, только насобачились ловко водить У-2 и метко бомбить «по сапогу». Свободное время посвящают разработке изощренных способов ловли и умерщвления ворон с целью подрыва авторитета начальника Особого Отдела. Водку пьют через силу и вряд ли девок целовали — потому что некогда было, — хотя этот Тяпа, если отряхнуть и почистить, такой хорошенький, небось сами целовать кидались, гроздьями висли.
И вот этому чуду в перьях Родина доверила везти по небу маршала Советского Союза. И глядите — неплохо везет, растуды его туды!
Пилоты суеверны, но Тяпа без малейшего страха уселся в свежеотмытую после Матвиенки кабину. Самолет новенький, с переговорным устройством, движок тянет отлично – даже останься Тяпа при своем хвосте, ему бы подсунули именно такую машину для перевозки высокого гостя, и нечего тут рассусоливать. Наоборот – надо быть достойным памяти друга. Жалко Матвиенку, без него тоскливо, он был взрослый, мудрый, большой и добрый, лучше всех играл в футбол, чудесно пел и талантливо рисовал. И душа болит за штурмана Чекалова по прозвищу Валерий Павлович, который тоже взрослый, большой и очень рассудительный, а теперь как подменили: сидит и плачет. Но что поделаешь, это война. И надо дальше воевать, тогда она поскорее кончится. От винта!
…И только в небе Тяпа понял, какую нынче сморозил глупость, весь такой деловой, опытный и расчетливый. Он согласился везти маршала очень и очень зря, надо было отбрыкиваться всеми лапами. Падать наземь и пускать слюни. А ведь Клёпа советовал! Но видать, после отвала хвоста случился у Тяпы временный заворот кишок в голове – приступ нездорового возбуждения, когда сам черт тебе не брат. А сейчас, встав на курс, Тяпа принялся зевать во всю пасть. Так и стукнуться недолго, особенно если «идешь пониже, как можно ниже». Зевоту он подавил, уселся ровненько и приказал себе не расслабляться. Дыши носом, товарищ дважды пилот, тебе предстоит очень трудная дорога потому что ты плохо себя чувствуешь. Дорога недолгая, но тебя потряхивает и как бы даже не подташнивает. Распсиховался? А ты держись, лейтенант.
До линии фронта полсотни километров – мало ли чего сюда залетит, а здесь ты раскорячился во все небо на маленьком, но гордом бомбардировщике, вооруженном опупительным и зубодробительным пулеметом ШКАС под управлением маршала Советского Союза. Значит, давай, лейтенант, еще пониже – и гляди под ноги, и вращай черепом на все двадцать четыре часа.
И не трясись, пожалуйста.
Тут оно и залетело.

*****

— Лейтенант, это наш?.. – спросил маршал.
— Конечно наш.
Со стороны линии фронта летел такой же У-2, почти наперерез, тоже низенько-низенько. Должен проскочить метров за триста прямо по курсу. Тяпа заметил его сильно позже, чем следовало: стыдно, позорно расслабился.
— А куда он? В той стороне чей аэродром? Кто там у нас?
— Сейчас доложу вам, товарищ маршал, — сказал Тяпа, вызывая перед мысленным взором карту. – Сейча-ас…
Он знал, что аэродрома там нет. В той стороне Тяпа не помнил вообще ничего достойного внимания. Ну, рокада с вялым движением, несколько деревушек, леса да болота. Никаких значимых объектов… И куда намылился У-2? Что-то там должно быть! Тяпе стало на секунду дурно. Он испугался. Впервые в жизни его молодая цепкая память засбоила, да еще как! Это все очень плохо. Не надо было никуда лететь сегодня. Он перепсиховал, он опасен для пассажира и для себя… Спокойно, пилот, спокойно! Дыши носом! Тяпа прищурился, вглядываясь вперед и вправо до рези в глазах, надеясь увидеть опознавательные знаки.
На борту чужого У-2 проступило синее пятнышко. Тяпа аж подпрыгнул на сиденье. Это могла быть только она: синяя бабочка. Единственная в своем роде – вместо тринадцатого номера, потому что несчастливый.
— Овсей! – заорал Тяпа. – Это же наш Овсей! Живой! Дорогой ты мой, живо-ой!
И покачал крыльями: друг, я тебя узнал.
— Не тряси! – прикрикнул маршал.
«Бабочка» покачнулась в ответ. И чуть-чуть довернула, чтобы пройти ближе.
— Это Овсеенко из нашего звена! Он не вернулся с ночного!
— Давно не вернулся?
— На той неделе… Глядите: бабочка на борту! Это он!
Опознавательный знак мог уже разглядеть кто угодно, тринадцатый был почти перед носом. И если зрение не подводило Тяпу, как подвела только что память, из задней кабины некто пялился на него в бинокль. Странно.
— И куда он собрался, твой приятель? Я смотрю по карте, там нет аэродрома.
— Он тянет по прямой на остатках бензина. Заберется подальше и сядет!
Вообще, ерунда выходит, подумал Тяпа. Ладно, Овсей тянет черт знает куда, так еще и сильно не оттуда. Ведь мы успели перебазироваться, сместились по фронту и вдоль фронта. Если Овсей садился на вынужденную, сумел там каким-то чудом спрятаться, отсидеться, починиться и все такое прочее, ему бы лететь назад километров на тридцать севернее. Или он взял на юг, чтобы обойти немецкие зенитки, нашел дырку, где их нет? Ну и?.. Обошел, а над нашей территорией вдруг заблудил? Не смешите, Овсей карту знает, как свои пять. Он должен лететь ночью, на ближайший известный ему аэродром подскока. И главное – ночью! А сейчас до темноты верных полтора часа!
И пока Тяпа это все додумывал, со скидкой на свою нынешнюю перепсихованность, на удачу Овсеенко, у которого не зря бабочка вместо номера, и так далее, маршал Жуков сделал свои выводы о происходящем. И очень спокойно произнес:
— Лейтенант. Ты идиот.
А потом в задней кабине тринадцатого резко крутанулся пулеметный ствол и плюнул ярким пламенем.
Все, что Тяпа успел – немыслимым образом кувыркнуть машину, чего нельзя делать в такой опасной близости от земли. Но если ты идиот и очень жить хочется, то можно.
А ему уже пришло в двигатель, и давление масла упало на ноль.
Потому что кончилась везуха, исчерпалась напрочь.

*****

Когда идешь на вынужденную в чистом поле, а посреди него растет одинокий телеграфный столб, он – твой, это скажет любой пилот. Здесь стояла одинокая сосна, и Тяпа в нее воткнулся с ювелирной точностью. Спасибо хоть, на самом конце пробега – самолет только немного довернуло, и это даже было хорошо: обоих кинуло на борт кабины и никому не отдавило яйца ручкой.
Тяпа мог еще уковылять подальше на сухом движке, но тринадцатый погнался за ним, норовя добавить в бочину. Маршал схватился за пулемет, Тяпа испугался за маршала – и нырнул вниз. А там, конечно, образовалось дерево.
Потом они бегали вокруг дерева и самолета, низко пригибаясь, стараясь укрыться за стволом и мотором, потому что остальное все пробивалось навылет. А над ними кружил У-2 и поливал из ШКАСа.
— У него сейчас патроны кончатся! – кричал Тяпа. – Там всего триста штук!
— Без тебя знаю! – огрызался маршал.
— И пулемет – говно! – кричал Тяпа.
— Сам ты говно! – отвечал маршал. – Из этого говна сбили нас за секунду!
— Да честное слово — говно пулемет! Нам просто не повезло!
— Зато бомбы не говно!
— Да нету там, нету!
— Заткнись уже!
С пояса Жукова свисал и тянулся за ним по земле страховочный фал, вырванный с мясом из борта. Это считалось невозможным, но маршалу Советского Союза – удалось. Таская Жукова за собой вокруг самолета, Тяпа все суетился, пробуя фал отстегнуть, а то вдруг наступит. Поскользнется — и тогда амба. Маршал его суету заметил.
— Отдай хвост! – рявкнул он и быстро намотал фал на руку.
Наконец патроны у тринадцатого кончились, или терпение истощилось, и он убрался по своим делам.
— Вы не ранены, товарищ маршал? – заботливо спросил Тяпа.
— Нет, — сухо ответил Жуков.
Тяпа подошел к самолету. Тот, хороший такой, не загорелся, но представлял собой форменное решето. Триста не триста, но две сотни дырок винтовочного калибра в нем было. Может еще загорится, кто знает. Надо бы достать из штурманской кабины автомат, да боязно. Если он вообще там есть, этот автомат: Тяпа не заметил и не проверил, совсем он сегодня плохой. Никудышный пилот и человечек пустой, бессмысленный. Ах, как стыдно.
— Тя-апа, — позвали сзади ласково.
Лейтенант обернулся. Перед ним стоял маршал Советского Союза. Он уже отстегнул страховочный фал от пояса и теперь аккуратно сложил его в несколько слоев.
— Тяпа, а Тяпа… Тебе отец в детстве ремня задавал?
— Не-а, — Тяпа помотал головой.
— Ну тогда я за него буду! – сказал маршал.

*****

Самолет так и не загорелся, но на всякий случай они отошли подальше в поле. Погода на глазах портилась, стало холодно, сыро и противно. Тяпа прихватил с собой руль направления – все равно его почти отстрелило, висел на честном слове. Бросил на землю и предложил маршалу присесть.
Жуков поглядел на руль, на Тяпу, на часы и остался стоять, выпятив челюсть и заложив руки за спину.
— Шоколадку не хотите, товарищ маршал? – спросил Тяпа, пошарив по карманам.
— Пистолет хочу, — процедил маршал. – Расстрелять тебя к чертовой бабушке. За идиотизм. Откуда ты взялся такой, а, лейтенант?
— Из Москвы, — сказал Тяпа. – С Сивцева Вражка. А пистолет возьмите пожалуйста, там как раз один патрон.
— Для себя, что ли? А где остальные?
— После обеда по банкам стреляли… Мы тренируемся… — Тяпа, униженный и пристыженный, ныл, как нашкодивший мальчишка. – Мы иногда падаем и тогда приходится в немцев стрелять из чего попало, ну и… А на случай, если вдруг позовут немедленно лететь, я всегда оставляю один патрон…
— Убери эту железку с глаз моих долой… Тренируется он!.. Вот даже такую херню, как последний патрон, ты заранее просчитываешь! А того, что твой приятель – предатель, сообразить не смог!
— Это не Овсеенко, это другие какие-то, я разглядел, пока они вокруг нас летали… Немцы наверное.
Жуков раскрыл планшет и уставился в него. Снова посмотрел на часы.
— Никуда идти не надо, товарищ маршал, — сказал Тяпа. – Нас с минуты на минуту искать начнут. Истребители проскочат быстренько по маршруту и найдут. А до проезжей дороги километра четыре по грязи. Вон там хутор, а там деревня, так мы точно между ними, это тоже километра три с половиной. Смысла нет. Нас раньше отсюда подхватят.
— Кто подхватит? Гляди, какая погода! Еще не факт, что истребители смогут подняться, если совсем задождит.
— Наши в любом случае и поднимутся и подхватят. Им скоро из штаба позвонят, и они сразу сюда.
— А сядут здесь?
— Конечно. И сядут, и взлетят…
— Ну да, — протянул маршал, — дерево было единственное, и ты его уже занял, опасности больше нет…
— Это уж так положено, — сказал Тяпа. – Это, извините, закон природы. Товарищ маршал, вы тут подождите, я схожу попробую нацедить бензинчику и когда надо запалю костерок, чтобы нас лучше видно было.
— Нет, — сказал маршал. – Не лезь туда.
Тяпа хотел спросить «Почему?», но постеснялся. Маршал сегодня второй раз падает – небось тоже психует с непривычки.
Тяпа оглянулся в сторону линии фонта. Там виднелся лес, на самом деле – сплошное непролазное болото аж до самой линии, на верных полста километров. Поэтому там ничего нет, только разведка по краешку ползает, булькая и матерясь. И тут ничего особенного нет, даже рокада толком не прикрыта: незачем. И еще на полсотни верст в нашу глубину – скучно и глухо. Речки да озера, между ними трясина, не особо развернешься. В таких местах неудобно сражаться, здесь можно только увязнуть, потерять мобильность и утратить инициативу. Здесь никому воевать не интересно, ни ихним, ни нашим.
Вот через это тоскливое место немец и просунулся – на выброску наверное, — и так нахально с нами обошелся. Понял, что я узнал его самолет, и решил нас приземлить, выиграть для себя время. Пока мы тут будем по грязи телепать… Ему надо всего ничего, час с небольшим до ночи, а назад он затемно пойдет, тут прямо и вернется, и еще в наш самолет плюнет, и фиг поймаешь. Ушлый немец, соображает.
Машина у Овсея простая, однобачковая, далеко не заберется. И бросать диверсанта немец будет посадочным способом, иначе слишком рано прилетел. Он хочет сесть засветло, в пределах ста километров отсюда, вряд ли больше. Почему засветло? Потому что его там не встречают, некому посигналить, обозначить заход на площадку. А взлететь можно и ночью: развернулся да пошел. Я тоже так бросал один раз. Правда, я летел позже, в сумерках, под самую темноту: плюх – и не видать меня. Немец оставил себе запас по свету, такой запас может боком выйти.
Сколько же я возил на выброску… Раз семь наверное. Одна девчонка была очень красивая. Интересно, что с ней. Бросил я ее как надо, и до места она добралась, а что с ней дальше – не знает наверное и капитан Ворон, не положено ему. Пускай ей повезет…
Маршал выглядел угрюмым, наверняка испереживался весь, и Тяпа счел своим долгом поддержать его морально. Отвлечь и развлечь.
— Вы не волнуйтесь, наши сядут и взлетят, — повторил Тяпа. – У-2 только выглядит несерьезно, а так очень хороший самолет, если уметь им пользоваться.
— Ты умеешь, я заметил, — буркнул Жуков, не отрываясь от карты.
— Это бырбырдировщик, — сказал Тяпа застенчиво.
— С тобой все в порядке, лейтенант? – Жуков покосился на Тяпу, и лицо у него было непонятное: вроде не доброе, а все же сочувственное.
– Он так делает – быр-быр-быр…
— Сам выдумал?
— Нет, что вы, товарищ маршал, это давно придумалось в полку.
— Вот же придурки… — маршал обреченно вздохнул, совсем по-человечески, как самый простой офицер, и снова уткнулся в карту.
– Он делает быр-быр-быр – и летит куда угодно, когда угодно, садится где угодно… — пробормотал Тяпа ласково.
— Вот и эти… Сядут где им угодно, — сказал Жуков. – И натворят чего хотят. Ладно, поймаем… Эй, лейтенант, ты точно не приболел?
Тяпа доложил, что вполне здоров. Потом опять спросил, не хочет ли маршал шоколадку.
— Связь мне нужна! – зарычал Жуков в ответ. – Связь немедленно, понимаешь?! А на твоем бын… бырдировщике даже рации нет. Ну и какой я, в жопу, военачальник, если стою тут в говне по колено?! По твоей милости стою! И не имею связи ни с кем! Чего глядишь, как побитая собака, а, лейтенант? Ты меня из командира в ничто превратил, без рук, без ног оставил! Спустил с небес на землю! Какая от меня сейчас польза? Что я могу? Зачем я нужен?! Может, ты родишь мне рацию? Или починишь самолет?
Ярость маршала была такой искренней, и столько в ней было честной боли за общее дело, что у Тяпы аж слезы на глаза навернулись.
— Отдайте меня под трибунал! – взмолился он. – Или сразу расстреляйте! Я виноват! Я дурак! Только не надо так больше! Мне стыдно, товарищ маршал! Мне очень стыдно!
— Да какой трибунал! Ты на себя погляди! Мне сказали, что ты ас! А ты… Мальчишка! Без хвоста! Тяпа!
И тут маршал рассмеялся. Тяпа, глядя на него, тоже несмело фыркнул. А Жуков натурально хохотал, до слез, и утирал их рукавом.
— Какой идиотизм… — сказал он, отсмеявшись. – Два раза за день вынужденная посадка. И потом целый маршал, будто сопливый лейтенант, бегает под пулями – что за позорище. И все благодаря нашей славной авиации с отвалившимся хвостом! Я Новикову скажу-у… Я скажу ему… А ты никому не скажешь, понял?!
— Так точно! Разрешите вопрос! Чего я не скажу?
— Ничего!!!
— Есть! – выпалил Тяпа, делая руки по швам.
— Вот об этой стыдобе – ничего!!!
— Есть!
— Вот и ладно, — сказал маршал и уставился в небо.
Истребители все равно появились не с той стороны, куда он смотрел.
Через полчаса на поле шустро плюхнулся У-2. За штурвалом сидел комполка, а сзади капитан Ворон. Особист бросился к маршалу рапортовать о прибытии и, видимо, сходу умудрился произвести на него дурное впечатление. Потому что маршал ему и слова не сказал.
— Нашли кого привезти, — буркнул Жуков командиру. – Вашему Тяпе доктор нужен. А мы тут, видите, сдуру напоролись на немца… Ладно, прощай, лейтенант. Не забудь Клёпе ремень вернуть. И хвост оторванный, хе-хе…
— А трибунал? – спросил Тяпа.
— Во дурак-то, — сказал маршал. – Подрасти сначала.
И улетел.
А Тяпа с капитаном остались.

*****

— Я бы тебя сразу кокнул, — признался Ворон и вытащил пистолет, — да ведь неправильно поймут. Скажут, поспешил, а вдруг мальчишку обвели вокруг пальца, задурили ему голову… Так что, лейтенант, ты сначала признавайся, кто тебе приказал убить маршала. Кто?
— Где остальные наши? – спросил Тяпа деловито. – Скоро будут?
— Тебе-то что? Надеешься, прилетят твои подельники?
— Мы с вами сядем в самолет и полетим ловить диверсантов, которые меня сбили. Я помню карту. Я сейчас догадался, куда они намылились. Правда, мне товарищ маршал запретил вообще что-нибудь рассказывать…
— Правда? – переспросил капитан, расстегивая на Тяпе кобуру. – Как интересно… А где твое оружие?
Времени в обрез, подумал Тяпа. Эх, была не была…
Запуганный мальчишка в Тяпе устал пугаться и прилег отдохнуть, на его место вылез парень с Сивцева Вражка, природный москвич, который, если надо, в воде не тонет, по медным трубам – плывет, а в огонь его бросать ты сам поостережешься. Как многие дикие животные, в минуту опасности москвичи умеют притворяться мертвыми, но куда лучше и эффективнее у них выходит притворяться вот этим самым. Падальщики такое не клюют.
— Вот мое оружие, — сказал Тяпа, достал ТТ из кармана и ткнул стволом капитану в живот. – Ну так вы со мной, или вам ловить шпионов скучно?
— Тяглов! – прикрикнул капитан. – С ума сошел?!
— Я по своей глупости чуть не погубил маршала, — заявил Тяпа. – Мне теперь жизнь не дорога. Но зато вы, капитан, можете все исправить. Пока маршал долетит, пока даст распоряжение, да пока еще придумают, где немцев искать, они уйдут. А мы успеем их перехватить. И у них будет с собой что-то очень важное.
— Пистолет отдай, а потом мы побеседуем, — сказал Ворон и упер свой ТТ прямо Тяпе в сердце.
— Вы тогда меня слушать не станете. Вы будете кричать и ругаться. А вы обязаны меня выслушать. Потому что я точно знаю, как действовать. Вы потом можете сказать, что сами придумали эту операцию. Мне наплевать. Все равно трибунал, чего бы там маршал ни говорил. Маршал обо мне уже забыл. А вы  немцев возьмете тепленькими и с важным грузом. Они что-то забыли в церкви или спрятали, не успели вывезти. Церковь помните? Которую мы с Матвиенкой  бомбили?
— Ты опусти ствол, — сказал Ворон. – Ну, церковь помню. Откуда ты знаешь про важный груз? Кто тебе сказал? Отвечать!
— Да помолчите же! Нас сбил У-2. Наш У-2, машина Овсеенко с синей бабочкой. Я его узнал, покачал крыльями – и тогда он меня сбил. И ушел в сторону той самой церкви. Больше некуда.
— Синяя бабочка? Опусти ствол, дурак.
— Зачем им церковь? Они что-то ищут там! Где? Если мы там все разнесли в пыль? Только в подвале! Ну и кто тут дурак?
— Ты дурак, ствол опусти! Значит, Овсеенко перебежал… Сволочь, поймаю – убью на месте. А ты его тут поджидал? Дружка своего закадычного ждал, ага! Отвечать, лейтенант!
— Да не было там Овсея, там немцы сидели! Или власовцы какие, но точно не Овсей.
— Как вы держали связь? Через кого в полку? Фамилия?! Пристрелю тебя сейчас, как собаку!
Тяпа вспомнил маршала Жукова и сказал очень спокойно:
— Капитан. Ты идиот.
У Ворона глаза вылезли на лоб.
Ворон торчал в полку всю дорогу с самого начала, и хотя не был пилотом даже приблизительно, и пассажиром летать боялся, но специфику боевой работы ночных бомбардировщиков волей-неволей изучил досконально. Понимал, что они могут и чего не могут. Знал на память все числовые параметры, видел, как влияет на них износ матчасти, погода, уровень подготовки летчика и даже степень его придури. Карту читал прекрасно и мог при необходимости сам набросать курс. Пару раз Тяпа его ловил на этом. Капитан только прикидывался тупицей и невеждой, когда лез с нелепыми вопросами к пилотам – ради пользы своего особого дела. На то и был у Тяпы расчет: Ворон может все понять, и понять быстро. Главное – перебить инициативу у капитана, заткнуть его. Тогда они перебьют инициативу у немцев.
Если Ворон не дурак, он схватит мысль на лету. Если Тяпа в нем ошибся и капитан все-таки глупый, не беда, Тяпа его купит. Дорого.
— Слушай и запоминай, — сказал Тяпа. – Когда я закончу, можешь пристрелить меня, как обещал. Вон летят наши, у тебя будут два пилота, справишься сам.
В небе стрекотала пара родных М-11. Комполка шел на полных оборотах, потому и вырвался далеко вперед, а эти берегли движки и экономили горючее, молодцы. Это пригодится.
Тяпа опустил пистолет, уткнул капитану палец в грудь – для большей убедительности, — и принялся докладывать, быстро и четко.
Когда два биплана подрулили к одинокой сосне, Тяпа и Ворон так и стояли друг напротив друга, только капитан убрал ТТ в кобуру. И забыл отнять пистолет у Тяпы.
В одном глазу капитана ярко светилась воображаемая майорская звезда, в другом – «звездочка», а может, кто его знает, целое БКЗ.
Он все отлично понял, да еще и купился вдобавок. А чего, одно другому не мешает. Капитану, обреченному просиживать штаны в полку и гоняться за негодяями, которые ему ворон подбрасывают, а после войны надувать щеки, делая вид, что и правда воевал, сегодня выпала редкая удача: лично взять двух шпионов. Оправдаться перед людьми, а главное, перед своей совестью – коли она у Ворона найдется, а что же он, не человек? — за всю войну разом. И награду получить не за имитацию бурной контрразведывательной деятельности, а за честное дело. Если особист не забоится, конечно. Вроде не забоялся, и Тяпа был очень рад, что не ошибся в капитане. Приятно, когда вокруг тебя хорошие люди.
— А вот это вот, — Тяпа изобразил на пальцах дуэль, — вы мне припомните, когда вернемся с добычей. Сейчас у вас каждый боец на счету. Если не доверяете – бросьте меня здесь. Или расстреляйте на самом деле. Хотя, если честно, я бы очень хотел узнать, чем все кончилось.
— Драть тебя некому! – только и сказал капитан.
— Меня?! — возмутился Тяпа. – Да меня сегодня выпорол собственноручно маршал Советского Союза Жуков Георгий Константинович!

*****

Церковь Тяпа бомбил, когда на нее пожалели больших пушек и бетонобойных снарядов. Церковь была, что называется, монументальная, теперь таких не делают, можно танк убить об стену. У нас там размещался, как водится, склад. А немцы туда поставили что-то хитрое; как Тяпа подозревал, и Ворон ему сейчас подтвердил – важный узел связи.
Объект был прикрыт зенитками очень плотно, и бомбить его массированно в надежде, что какая-нибудь чушка ухнет куда надо, означало понести массированные же потери. Но тут в штабе полка родилась гениальная идея.
У церкви имелось одно слабое место – барабан центрального купола, вот эта шея, на которой купол сидит. Сам купол давно пустили на железо колхозники, над барабаном навели дощатую кровлю. Штаб разработал план точечной атаки силами одного звена. Лейтенант Овсеенко подвесит над церковью САБы, после чего старлей Матвиенко должен кровлю метко раздолбать, а лейтенант Тяглов следом — закинуть в дыру нечто убедительное, чтобы немцы с одного раза поняли: зря они сюда залезли. Лучше всего соточку туда захерачить.
Понятно было, что третий самолет над церковью едва ли не готовый покойник. Говоря по чести, там и второму самолету круто придется, только первый вдруг проскочит дуриком. Задача для асов и снайперов. Малыми силами ювелирно тюкнуть.
Сначала думали послать звено старлея ГСС Димы Фирсова, и начали было с ним гениальную идею обсуждать. Но тут замполит сообразил, что Дима в полку единственный Герой, и если убьется, это может плохо повлиять на боевой дух. Вот когда вырастим в своем коллективе Героев как грязи, тогда и будем ими швыряться! Дима, надо сказать, хоть и любил трудные задания, в этот раз не слишком обиделся, что его задвинули. А следующим за Димой по лихости, ушлости и способности оставаться в живых числилось звено старлея Матвиенко…
Овсей был на вылете, да его мнение никого и не волновало: ему работа предстояла, по меркам ночных бомбардировщиков, плевая. С чем он заочно согласился: если мне надо только «люстру» повесить, вопросов нет.
А вот Матвиенку с Тяпой и их штурманов вызвали в штаб персонально. Пускай оценят красоту и изящество замысла. Пускай скажут, как им это нравится.
Гениальная идея никого не вдохновила. Меньше всех — Матвиенко, который успел до войны научиться играть на баяне и в футбол, но еще между делом сдал экзамены в архитектурный. Он как увидел аэрофотосъемку той церкви, сразу заскучал.
— Нам не забить туда сотку, — сказал Матвиенко. – Технически невыполнимо. Одно дело сыпануть горсть мелочи на крышу, это я запросто, и совсем другое – воткнуть такую чушку точно в барабан. Уверен, что Тяглов попадет в церковь, но бомба ляжет на свод, а он толстенный и идет куполом, я вам как архитектор говорю. В лучшем случае обвалим часть потолка. Только впустую немцев вызверим. И вообще такая задача — для пикировщиков. Это ведь «пешки» снимали? Ну пускай они и того…
— Если пойдут эскадрильей, кому-нибудь авось и повезет, — добавил рассудительный Валерий Павлович. – Только не успеет повезти, раньше их всех посбивают.
— А ваше мнение, Тяглов? – спросил комполка.
Тяпа смотрел в потолок и жевал губу.
— Ну думай, думай, — разрешил командир и перевел взгляд на Клёпу.
— Пятидесяточку?.. – неуверенно предложил Клёпа.
— Без разницы, — буркнул Матвиенко.
— Я их точнее бросаю, — объяснил Клёпа. – Сам не знаю, почему, но у меня с ними лучше получается.
— Вы уясните, товарищи, одну простую вещь, — сказал командир. – Есть мнение, что «ночников» там не особо ждут. Момент внезапности на нашей стороне. Но второй раз – близко не подпустят. Одна попытка. Кидать туда мелочь, которую вы шутя в дымовую трубу уложите – нет смысла. Нам приказано так жахнуть, чтобы – в пыль. Чтобы все внутри размазало по стенам. Там особо важный объект, надо его расхерачить однозначно и непоправимо. Это задание для вас потому что вы – умные. Вот и думайте.
Пару секунд было тихо. Потом Тяпа оторвал взгляд от потолка и сказал:
— Забьем, товарищ подполковник. Сотку забьем.
— Уверен?
— Ну ведь надо же. Раз надо, значит, надо.
Он посмотрел на Клёпу, тот поймал его взгляд, что-то для себя быстро уяснил – и кивнул.
— Штурман согласен?
— Я постараюсь, — сказал Клёпа. – А если САБы прогорят или просто темно покажется — можно включить фары?
Все уставились на него, как на полного дебила. А Тяпа – недобро, осуждающе. Повисла напряженная пауза.
— Ну ведь надо попасть! – объяснил Клёпа.
— Тяглов, а Тяглов… — прошипел командир. – Я не понял. Вы чего опять задумали, клоуны несчастные? Зачем ему фары? Куда он ими светить собрался, Матвиенке под хвост?.. На меня смотри! Чего глаза спрятал? Что за детский сад?!
— Да я сам не понял, товарищ подполковник!
— Врешь!
— Я просто ляпнул, товарищ подполковник, — сообщил Клёпа, глядя под ноги. – Глупость какую-то. Виноват.
— Короче, Тяглов. Мне некогда с вами разбираться, но если включишь фары для своего бомбардира хренова – домой не приходи. Уяснил?
— И в мыслях не было, товарищ подполковник. Это он так… Сгоряча. Это же самоубийство – ночью с фарами бомбить.
— Вот именно. Продолжаем. Ведущий?..
— Я свою часть работы сделаю. Если Тяглов говорит, что забьет – пускай забивает, я его первый расцелую. Но это будет невиданный гол, самый красивый гол в истории.
— Что за манера у вас, Матвиенко, вечно вы пытаетесь заранее оправдаться, — сказал комполка. – Нудите чего-то, мямлите… А потом идете и все равно делаете. И зачем тогда нудите? Я устал уже от вас. То ли дело Тяглов: надо – значит, надо!
Матвиенко пожал плечами. Он был смурной в последнее время.
Когда все вышли из блиндажа, Валерий Павлович толкнул локтем Тяпу и сказал:
— Значит, это ты зашел на мост вдоль реки с фарами? А мы-то все гадали, кто у нас такой психованный! Ну конечно ты! Кто же еще.
— Надо было, — процедил Тяпа. – Очень надо. Иначе попасть было невозможно. Вы же не попали, и никто не попал. А у нас вышло.
И показал Клёпе кулак.
— Я не нарочно. Просто вырвалось. Извини…
— Ладно, орлы, колитесь, как забивать будете?
— Да понятно, как, — сказал Матвиенко. – Я когда про фары услышал, сразу понял. И спрашивать не о чем. Лично я не спрашивал и ответа не слышал. И если пристанут – а меня там вообще не было, уже домой улетел и ничего не видел. Тяпа, фары тебе не понадобятся, даже не думай – я в свой заход еще САБов подвешу… Но знаешь, верно говорит Валерий Павлович: ты псих. Застрянет у тебя бомба промеж копыт – и что дальше?
Тяпа почесал в затылке. И улыбнулся.
— Теперь и до меня дошло. Ну что же, это сильно повышает шансы, — заметил рассудительный Валерий Павлович.
— Вот будь я уверен, что меня этой ночью убьют, я бы поменялся с Тяпой местами, — сказал Матвиенко. – Но я пока не уверен. Просто знаю, что это случится очень скоро, но не хочу. Я еще поживу немного, а потом меня убьют. И Клёпа заберет мой баян – все слышали? Не вздумайте баян пропить. Клёпе надо учиться.
— Во надоел-то… — буркнул Валерий Павлович в сторону.
— Я без тебя играть не буду, — сказал Клёпа. – Так что не умирай, пожалуйста.
— Ты будешь играть в мою память и в мою честь, — заявил Матвиенко. – Если в церковь не воткнешься, как капитан Гастелло.
— Гастелло – герой, — сказал Клёпа.
— Разумеется. А что еще делать, когда горишь синим пламенем, а под тобой немецкая колонна? Тут любой героем станет, у кого кишка не тонка. Бабах – и герой. Ты бы, что ли, не бабахнул? Еще как!
— У меня кишка со свистом, — предупредил Валерий Павлович. – Поэтому убедительно прошу обойтись без подвигов, товарищи пилоты.
— Да ну вас всех, — сказал Тяпа. – Какие подвиги, мы просто забьем – и все дела…
Овсей подсветил цель, засыпал ее ковром мелочи в надежде что-нибудь там внизу повредить, и спокойно отвалил. Немцы засуетились, по небу уже метались лучи прожекторов, выискивая бомбардировщики – и тут Матвиенко зашел понизу, откуда не ждали, и четко накрыл церковь, как обещал. Кровля разлетелась вдребезги. И тогда с двух тысяч метров переворотом через крыло Тяпа свалился вниз в крутом пикировании. Как верно заметил Валерий Павлович, это сильно повышало шансы. Даже очень сильно. Но и удачи никто не отменял. Если сотка ляжет на перекладину шасси и застрянет, Тяпе останется только сыграть в капитана Гастелло. И между прочим, тогда он не промажет.
На секунду Тяпа попал в луч прожектора и испытал ни с чем не сравнимое чувство прозрачности и беспомощности, словно тебя выставили голым на базарной площади. Он умел летать в луче, но все равно стало худо. По счастью, это была лишь секунда – прожектористы, видно, сами обалдели и не успели довернуть за падающим самолетиком.
Фары не понадобились – внизу чудесно горели САБы и еще много чего  горело тоже.
Потом Клёпа сбросил бомбу, та ни за что не зацепилась и пошла в дырку как миленькая. Тяпа, скрипя зубами от натуги, выводил самолет из пике, когда внутри церкви жахнуло: через оконные проемы вышибло наружу огненные клочья. Клёпе это зрелище очень понравилось, а Тяпе было недосуг: в него стреляли, а он выкручивался и уворачивался.
Пришлось здорово повертеться, Тяпа привез тридцать восемь пробоин, но все безобидные. Матвиенко набрал пятнадцать, Овсей аж целых три. Матвиенко расцеловал Тяпу первым, дальше его целовали и обнимали чуть не всем полком, командир приказал готовить наградной лист. А когда восторги поутихли, было выпито положенное и сверх положенного, и еще самогоночки вдогоночку, замполит отвел Тяпу в сторону и долго пытал — зачем нужны при бомбежке фары, и когда был первый раз. Потому что Клёпа известный тюха, и сам ничего оригинального выдумать не может, зато отчаян и правдив: если ляпнул, значит, было. Тяпа все отрицал. Не хотелось на гауптвахту – ему бы влепили очень много суток по совокупности, а летать-то когда?
С рассветом наши двинули вперед по всему фронту. Вечером к Тяпе подошел капитан Ворон и спросил: а ты уверен, что попал?.. Тяпа обиделся. Ну-ну, сказал Ворон. Тяпа после вчерашнего был немного хмурый и разозлился. Дайте машину с фотоаппаратом, я сгоняю к церкви и привезу доказательства, предложил он. Не сходи с ума, сказал Ворон, лучше опиши мне, что ты видел. Ничего не видел, ответил Тяпа, только сполохи какие-то, вы спросите Клепикова, он наблюдал. Да уже спросил два раза, пока ты дрых, сказал Ворон, и еще спрошу.
Спустя какой-то час у входа в землянку Ворона обнаружилась не одна дохлая ворона, как обычно, а две. Капитан в который раз потребовал себе караульного, а комполка мстительно посоветовал обходиться средствами Особого Отдела. Еще полночи капитан потратил на то, чтобы найти своего денщика, который просто убежал и спрятался, а когда поймал его – орал на весь полк.
Дальше началась очень плотная работа, и всем стало не до глупостей. А еще через несколько дней Ворон как бы случайно встретил Тяпу и бросил ему: все нормально, ты попал. Но Тяпа чувствовал: что-то с церковью пошло наперекосяк. Это ведь не выброска диверсанта, когда подтверждения результата можно ждать хоть до морковкина заговенья. Если в церкви пряталась некая важная штука, то после знакомства с соткой штука должна была испариться. Распасться на молекулы. Там ничего не могло уцелеть внутри. Зачем тогда капитан дергался?..
Наступление развивалось стремительно, церковь осталась далеко в тылу, но Тяпа не забыл о ней. Будь возможность, он бы туда по-быстрому слетал и посмотрел, в чем дело.
Теперь возможность появилась.
Точнее, острая жизненная необходимость.
Жизненней не придумаешь.

*****

— Там можно сесть на главную улицу села и подкатить прямо к церкви, — говорил Тяпа. – Я бы так и сделал. Да там больше и некуда садиться… Потом развернуть машину – и спокойно шуровать в подвале сколько влезет, хоть полночи.
Они с капитаном быстрым шагом, почти бегом, спешили к самолетам.
— Ну, сейчас у них столько времени нет, — отвечал капитан. – Знают, что засветились, нервничают, будут суетиться… Насчет подвала ты угадал: немцы два дня вели раскопки внутри церкви и даже пытались с улицы разобрать фундамент. Если тогда не успели — на что они сейчас надеются?.. Черт, как же связь нужна! Долбаные этажерки, почему у вас нет радиосвязи!
— Рацию поставить некуда. И хватит ругать наши самолеты!
— Лейтенант!
— Виноват, товарищ капитан, больше не повторится.
— Думаешь, если тебе маршал по заднице всыпал, она теперь неприкосновенная? Погоди, еще я всыплю… До поросячьего визга! Я тобой займусь!
— Как прикажете, товарищ капитан. Ребята! Вылезай! Все ко мне бегом! Ой… Виноват, товарищ майор…
Прилетели люди надежные, боевые, лучше не бывает: замполит полка собственной персоной, а с ним Клёпа, чтобы не заблудить по дороге. И старлей ГСС Дима Фирсов, ас из асов, прихватил опытнейшего механика дядю Борю Шмаровоза  – оценить масштаб аварии. Все побежали обнимать Тяпу, радуясь, что живой, а дядя Боря издали поглядел на расстрелянную машину и сказал:
— Это проще добить, чтоб оно не мучилось.
— Останетесь здесь и будете охранять матчасть, — бросил Ворон.
— Товарищ капитан, вы мне говорите за эту кучу палочек, тряпочек и веревочек?
— Вы меня доведете сегодня, — пообещал Ворон.
— Что случилось, капитан? – удивился замполит.
— Диверсантов ловить будем! – заявил Ворон. – Прошу оказать помощь!
— Вот как… Ну раз такое дело…
Механик посмотрел на замполита, тот кивнул. Шмаровоз тяжело вздохнул и полез в самолет. Выбрался назад с вещмешком и свернутым брезентом. Еще раз вздохнул и молча ушел куда приказано.
— Вы только учтите, капитан, что мы пилоты, а не смерть шпионам, — сказал замполит. — Нам бы задачу попонятнее. А то наломаем дров…
— Что у нас с оружием? – спросил Ворон, ни к кому предметно не обращаясь.
Летчики переглянулись.
— Личное и два автомата, — ответил за всех замполит. – Ну еще по лимонке на душу, это уж как водится у нас, бырбырдировщиков.
— Мою возьмите, товарищ капитан, — сказал Тяпа, достал из кармана гранату и протянул ее Ворону.
Капитан от лимонки невольно попятился.
— А вы, значит, не знали, да? – замполит хмыкнул.
— Времени нет, товарищ майор, а то бы я вам рассказал все, что знаю о нашем славном личном составе…
— Ловлю на слове.
— Обещаю. Теперь прошу выслушать задачу, товарищи офицеры.
Задачу он, в общем, поставил грамотно. Любой ценой блокировать отход двух предполагаемых диверсантов по воздуху, самих диверсантов по возможности брать живьем, а если не получится – тогда как получится.
— В худшем случае они нас перестреляют, но уйти не смогут. А мы из села первым делом пошлем связного в ближайшую часть.
— А там никого нет?
— Насколько я знаю, сейчас только гражданские.
— Как все серьезно – «любой ценой», «они нас перестреляют»… — буркнул замполит.
— Очень серьезно, — заверил Ворон. – Не имею права распространяться, но уверяю вас. Если они ищут то же, что мы ищем… Очень серьезно.
— Как оно хоть выглядит?..
— Секретно.
Старлей Дима Фирсов непочтительно фыркнул и отвернулся.
— Понял вас, — сказал замполит спокойно, и вдруг у него глаз легонько дернулся. Это означало, что замполит потихоньку заводится.
С ним такое началось после атаки на переправу. Изменился человек: добрый-добрый, а как вцепится – пиши пропало. Душу из тебя вынет и другим концом обратно вставит.
— Значит, блокировать любой ценой… Ну так что, расхерачить им самолет? – предложил замполит. – Это я могу…
Летный состав дружно прыснул. Ворон поморщился: что за нарушение субординации? Ну да, было дело – кинуло замполита на посадке боковым ветром… Ничего особенного и не повод ржать над старшим по званию, вдобавок, политическим работником!
— Но… Мы же пригоним еще два!
— Елки-палки, — буркнул Тяпа. – Об этом я как-то не подумал.
Ворон нахмурился и зыркнул на Тяпу злобно. А замполит – очень внимательно.
— Я могу расхерачить три самолета, — сказал Дима Фирсов. – Делов-то. Но по-моему, намного проще снять магнето с машин и заныкать, пока все не кончится. Это сумеет любой из нас, но лучше поручить дяде Боре. Отвинтит – и пускай валит в село прятаться.
— Шмаровоз! – позвал капитан. – Ко мне! С вещами!
— Значит, если их машина стоит на улице – садимся, запираем ее с двух сторон, обкладываем церковь и предлагаем сдаться, — проговорил задачу замполит. – Если машина на поле за церковью, в чем мы все сомневаемся… Та же ерунда, даже еще проще. Дядя Боря кидает магнето в мешок и бежит в село — поднимать тревогу, уточнять обстановку и посылать связного.
— Он справится? – спросил Ворон недоверчиво.
Тут подошел Шмаровоз и сказал Тяпе:
— Чтоб я так жил, сынок, как ты не загорелся.
— Он справится, — подтвердил замполит.
Механик опять вздохнул, на этот раз – просто душераздирающе.
— И главное, — сказал замполит, глядя на часы. – Если они успели найти, что искали, и готовы к взлету? Мы подходим, как раз почти стемнело, и они взлетают?.. Об этом товарищ Тяглов тоже не подумал.
Капитан Ворон начал медленно заливаться краской.
— А чего тут думать? – удивился Тяпа. – Чтобы насильно посадить У-2, нужен другой У-2, а лучше два. Посадим за милую душу на ближайшее поле.
— Это на словах легко, а у нас будет по два человека в задней кабине, работать со ШКАСа нормально не получится.
— У них тоже не получится, они пустые, — напомнил Тяпа.
— Спорим, у них автоматы. Это очень неприятно, когда по тебе долбят в упор из ППШ… Ладно, попробуем их посадить. Чтобы обезопасить себя, нам придется убить штурмана. Но как — если у нас оба пулемета, считай, не крутятся из-за пассажиров? Автоматами тоже пользоваться очень неудобно, когда в кабине теснота, а самолет маневрирует. Будет совсем темно, надо врубать АНО: один подсвечивает цель, другой стреляет, потом заходит сверху и заставляет сесть. Если штурман жив, он из нас сделает мелкое ситечко, едва зайдем сверху. Хм… Одна машина должна быть полностью боеспособна, вот такое мое решение. Вопросы есть?
— Согласен, — сказал Дима Фирсов. – Это разумно. Чур, я сажаю. А вы ко мне на пулемет. Мы оба здоровые.
— Да, я думаю Клепикову с дядей Борей попроще будет в одну кабину втиснуться.
— Мнуточку. Не вполне понял, что вы предлагаете, – подал голос Ворон.
— Сбросить балласт.
— Что вы имеете в виду, товарищ майор? – Ворон нехорошо прищурился.
— Ну, кому-то надо охранять матчасть, — сказал замполит, мило улыбаясь.

*****

Из-за Ворона они потеряли еще пять минут. Сначала капитан объявил Тяпу арестованным. По подозрению в покушении на жизнь маршала Жукова. Самолет вести арестанту разрешается, но только в сопровождении конвоира. Замполит предложил на роль конвоира себя, а когда Ворон воспротивился, ласково спросил его: уж не означает ли это недоверия наших органов нашим политическим органам? Ворон надулся, еще больше покраснел и посоветовал оставить здесь Шмаровоза. Замполит осведомился у капитана, когда тот в последний раз снимал магнето с самолета. Да плевал я на ваши подначки, ответил Ворон надменно. Вы мне сейчас мешаете выполнить задачу государственной важности, и это вам так просто с рук не сойдет, майор! Я вас официально предупреждаю!
Замполит почесал в затылке и неожиданно спросил: а что вы думаете о дохлых воронах? Ворон из красного мгновенно стал белым. Это не при подчиненных! – процедил он. А все-таки, буквально пару слов о дохлых воронах, наседал замполит, что вам, жалко?.. И тут Ворон прямо взбесился: начал орать матом и размахивать руками. Тогда замполит поставил его по стойке смирно и пригрозил, что сейчас товарища капитана сам арестует к такой-то матери, потому что товарищ капитан явно не в себе. Ты с ума сошел, капитан, понимаешь? Не было никаких дохлых ворон, ни одной штуки. Почему ты, контрразведчик, не поймал никого, кто тебе их подкладывал под дверь – не догадываешься? Почему от тебя денщик убежал – не понимаешь? Испугался он, потому что ворон не-бы-ло.
На Ворона стало просто больно смотреть.
Короче, еще одно резкое движение, и замполит упакует капитана в самолет. И отвезет куда следует – только не в дивизию, не надейтесь, нам туда пилить и пилить, а прямиком в Особый Отдел армии, до которого всего-то двадцать минут лету. Там будут счастливы видеть сумасшедшего особиста, уже затрахавшего целый полк, потому что ему везде мерещатся дохлые вороны. Кипятком будут писать и расцелуют капитана во все места. А соответствующие рапорты у замполита давно готовы, он просто капитана жалел. Свидетелей того, что капитан окончательно рехнулся – вот, пять человек, включая ГСС Диму Фирсова, чьи красивые портреты напечатаны во всех газетах. И либо Ворон немедленно снимает с лейтенанта Тяглова арест, и все присутствующие сразу и навечно забывают этот нелепый и унизительный спектакль, который тут разыгрался по вине капитана, либо…
Оставьте меня в покое, сказал капитан. Мне нужно побыть одному.
Не было ареста?
Не было, не было, ничего вообще не было. Лейтенант – свободен.
А как насчет дохлых ворон, спросил замполит мягко и вкрадчиво. Что вы скажете теперь о дохлых воронах?
Капитан жутко, по-звериному, взвыл. Закрыл лицо руками и разрыдался. Повернулся и бросился бежать. Куда-то в поле, не глядя.
Аналогичный случай был в Одессе, сказал дядя Боря. Аптекарю Перельмутеру мерещилась голая баба, а потом оказалось… Все, все, молчу. Потом они поженились, но заикой Перельмутер остался на всю жизнь.
Как же мы стали жестоки друг к другу, сказал замполит. Это война нас обозлила. Она вытаскивает наружу все, что есть в человеке – и хорошее, и плохое. После войны мы будем добрее, я вам обещаю. А теперь по машинам, бырбырдировщики!
Когда Клёпа забрался в кабину, Тяпа достал из-за пазухи смотанный в бухту страховочный фал, бросил ему и попросил: спрячь, не потеряй, это реликвия, историческая вещь. Потом расскажу. Клёпа немного удивился, но послушно убрал веревку куда-то под ноги.
Замполит крутанул винт Диме, а дядя Боря – Тяпе. Моторы не успели остыть, и через минуту два У-2 были в воздухе, оставив позади одинокую сосну, расстрелянную машину и капитана Ворона.
До темноты было меньше часа, они успевали впритык.

*****

Зоркий Тяпа заметил чужой У-2 на фоне неба – тот поднялся на взлете чуть выше, чем следовало, побоялся наверное зацепить рощицу за околицей села. И вроде бы снижаться не собирался. То ли плохо знал местность, то ли чувствовал себя в полной безопасности. Скорее, и то, и другое.
За свою память Тяпа больше не опасался, карта ему по-прежнему была не нужна. Знал: курсы сойдутся над ровным полем километрах в пяти от села, место – лучше не придумаешь для того, что Тяпа задумал. Он всю дорогу ломал голову над планом замполита, и чем дальше, тем меньше этот план ему нравился. План был слишком правильный, слишком резонный и оттого насквозь понятный для противника. Весь опыт выживания Тяпы в ночных вылетах говорил, что немца надо сбивать с толку ненормальными выкрутасами. Когда работаешь по порядку, логично и методично, тут немец тебя обставит – он на этом собаку съел и дохлой вороной закусил. Ты его ошеломи, заставь метаться, вот как тогда у церкви – получишь небольшую фору. Немец быстро возьмет себя в руки, но спасительные несколько секунд ты выиграешь.
Тяпа решил сыграть по-своему. План замполита никуда не денется, но сначала он попробует свой.
Самолет Димы ушел вправо, закладывая дугу, и пропал из вида. Тяпа успел отметить, что пламегасители у него работают исправно, машина  растворилась в темноте, и если не вглядываться нарочно, зная, что она где-то там, не заметишь ни искорки. Отлично. Дима сейчас приберет газы и начнет слушать. Дима слушает как никто другой, у него не уши – локаторы.
А Тяпа влево не пошел. Наоборот, он подправил курс и теперь пер на немца в лоб, только пониже. Небо было все еще чуть светлее земли, это очень помогало.
В задней кабине осторожно возился дядя Боря, стараясь освободить Клёпе как можно больше места. Вдруг Клёпе придется стрелять из чего попало.
— К маневру! – сказал Тяпа. И взял на себя.
Он выскочил перед немцем как чертик из коробки и врубил АНО.
Фары на У-2 это вам конечно не зенитный прожектор, в луче которого ты мгновенно и полностью теряешь ориентацию. Но когда летишь, ничего такого не ожидаешь, и вдруг тебе засветили в лоб…
Меньше всего Тяпа ожидал, что немец грохнется.
Немец грохнулся.

*****

— Ах ты, сукин сын! – орал замполит в восторге. – Ах ты, сукин сын!
Немец, похоже, выровнял машину над самой землей, и будь немного повезучей, скозлил бы да ушел вверх. Но ему малость не подфартило: зацепился винтом, ткнулся носом и скапотировал. У-2 лежал вверх колесами.
Тяпа уже садился.
— Покрутимся тут пока, — сказал Дима. – А то мало ли. Может, кого выбросило и жив остался. Не бегать же за ним своими ногами.
Тяпа остановился метров за полста от поверженного врага. Никакого шевеления под перевернутым самолетом не было заметно, но Клёпа, выпрыгнув, первым делом дал очередь для острастки и крикнул:
— Хенде хох! Гитлер капут!
— Дядя Боря, дай фонарик, — сказал Тяпа. И тут вспомнил кое-что важное.
— А пистолета нет?
— Откуда у старого механика пистолет?
— Клёпа! Не суйся туда без меня! Дядя Боря, пошарь по кабине, должны быть запасные диски. Или хоть мешок с патронами.
— Да откуда тут мешок, это ноль шестая, ее только обкатали. Товарищ замполит кинул автомат в кабину и поехал, как на парад. Если бы вслед за автоматом он не кинул меня, тут бы не было даже брезента. А что за беда, сынок?
— Да у меня один патрон и одна лимонка!
— Кучеряво живешь, сынок, — сказал дядя Боря. – А то крикнуть, чтобы эти насыпали?..
Поверху весело протарахтел Дима. Он крутился над полем, высвечивая то там, то тут: вдруг кто подвернется.
— Эти так насыплют, — сказал Тяпа, — что расхерачат самолет. Знаю я, как они сыплют. Насобачились бомбы класть в дырку от бублика, ну и помощь добрым людям – по привычке тем же макаром кидают, тютелька в тютельку. Один ящик тушенки – один партизан.
— А я думал, это байка, — удивился дядя Боря.
— Ну, щас.
Тяпе не хотелось идти проверять мертвых немцев. И дело было не в пистолете с одним патроном. Он просто устал сегодня. Трудный выдался денек.
Тяпа съехал на заднице по крылу и, пригибаясь, двинулся к вражеской машине. Ее неплохо подсветило фарами, но под ней было полным-полно теней, и чего там прячется – не угадаешь. Может, оно как раз очухалось и тебя выцеливает из своего шмайсера.
— Клёпа, не жмись ко мне!
— Хенде хох! Нихт шиссен! – крикнул Клёпа и дал еще очередь.
— Сам нихт шиссен! Патроны береги!
Под самолетом лежал мертвец с разбитой головой. В советском летном комбинезоне, с нашей кобурой на поясе, а что за рожа, не разглядишь – месиво. Тяпа просунулся мимо него, осторожно выключил зажигание, перекрыл подачу топлива.
— Второго, значит, выбросило, — Тяпа осмотрелся, потыкал лучом фонарика в темноту. Вот тебе и вся добыча: один молчаливый покойник и никакого поблизости заметного багажа.
— Этого обыскать надо, — сказал Клёпа.
— Погоди, успеем. Как бы еще не пришлось разбирать полсамолета, вдруг где чего заныкано.
И тут сверху лупанули из ШКАСа.
— По трассе смотри!
Клёпа метнулся в темноту – куда ушла трасса.
— Осторожно, дурень!
Снова очередь, на этот раз с земли: дядя Боря развернул пулемет и подсказывает направление.
Тяпа вздохнул — не нравился ему этот бардак, — и полез к мертвецу. Расстегнул кобуру, вытащил ТТ, запасной магазин, на душе стало чуток полегче. Автомат бы…
Снова очередь – и вдруг фары с неба выхватили недалеко, метров за триста, скособоченную фигуру. Подволакивая ногу, уходил в поле человек.
Чихнул, фыркнул и застрекотал ровно мотор «ноль шестой». Ну ты даешь, дядя Боря! Завести У-2 в одиночку можно, если хорошо знаешь свою машину, только это фокус для ловких молодых парней, а тебе-то уже под полтинник. И зачем ты это сделал?
Задергался, перемещаясь над полем, яркий сноп света: дядя Боря осторожно, чтобы ненароком не взлететь, доворачивал самолет. Тяпа плюнул – и побежал вперед. Как взлетит, так и сядет, в конце концов, зря он что ли Шмаровоз. А хорошая видимость противника и хорошая невидимость тебя – великое дело.
Кривобокая фигурка снова попала в небесный луч, огрызнулась коротко из автомата вверх. Психуешь, фриц, глупости делаешь, тратишь патроны на самолет, которого толком не видишь. Клёпа выстрелил, тоже скупо, экономно, снизу откуда-то, должно быть, залег. Промазал. Тяпа отбежал в тень, огибая противника по широкой дуге. Не хватало еще попасть в собственную засветку и оказаться у немца как на ладони.
Тут дядя Боря повернул наконец-то самолет куда надо, и как на ладони оказался немец. На самой границе видимости, еще немного – и уйдет, только недалеко, спорим на что угодно, дядя следом за ним покатится… Тяпа прибавил ходу – пора было этот балаган кончать. Брать немца живым, как заказывал капитан Ворон, он не собирался. Это надо было сначала распланировать, и опять с хитростью, с подковыркой, выдумать необычный трюк, чтобы взять гада наверняка, а думать – никаких сил не осталось у Тяпы. Убить проще. И намного безопаснее. Пора уже о себе позаботиться.
Тяпа побежал во всю прыть, а дядя Боря – поехал. Диверсант, покалеченный, не мог метаться по полю зайцем, он упал на колено и начал стрелять по фарам. Тяпа услышал, как пули барабанят в самолет. Черта с два ты попадешь в лампочку, гнида фашистская, у тебя сейчас перед глазами сплошное зарево. А дядю Борю мотор прикроет.
Сверху шарахнули из пулемета, теперь не для острастки – прицельно. Видно, тоже устали и решили положить конец веселью. Фонтан земли взлетел в двух шагах от немца. Тот молчал – должно быть, перезаряжался.
— Клёпа, вали его!
— Хенде хох, мать твою!
Немец дал очередь влево — на звук. В ответ прилетело, но мимо. Что там у Клёпы, прицел сбит? Или нарочно деликатничает? У тебя патроны кончатся сейчас, тюха! Лапоть ты замоскворецкий!
— Клёпа, вали его!!! – заорал Тяпа в полный голос и мигом схлопотал очередь в свою сторону, очень близко, неприятно близко.
— Ах ты падла… — Тяпа пробежал еще немного, прикинул дистанцию: далековато, но сойдет. – Ну получай.
На самой границе света и тени он встал в стойку для тировой стрельбы, заложив одну руку за спину, аккуратно выцелил противника, задержал дыхание на половине выдоха — и выстрелил.
Длинной очередью – на вспышку, — ответил немец, только половина ее ушла в землю, потому что он уже валился лицом вниз.
— Хенде хох! – из темноты выскочил Клёпа, подбежал к диверсанту, крепко пнул его сапогом, опустил автомат и сказал растерянно:
— Блин, сдох.
Прикрыл глаза ладонью, помахал автоматом призывно:
— Тяпа, ты где? Тяпа!
Тяпа не отзывался.

*****

Рожа у диверсанта оказалась самая что ни на есть рязанская. В кармане — удостоверение офицера СМЕРШ. А в вещмешке — тяжелый ящик. Внутри было что-то наподобие пишущей машинки.
— И вот из-за этой херни… — протянул Дима.
— Сдается мне, это не херня, — сказал замполит.
— А как по мне – вылитая. Променяли Тяпу на ремингтон.
– Напрасно вы так. Предполагалось, что в церкви узел связи армейского значения, не меньше. Тяглов накрыл его, но эта штука уцелела – значит, берегли ее как зеницу ока. Стояла она глубоко в подвале, вход завалило, а мы наступали очень быстро, немцам пришлось драпать, они просто не успели растащить завал и ее достать. Так думал Тяглов, и такое же на этот счет мое предположение.
— Ворон сказал, мы ее тоже ищем. Значит, там после немцев успел порыться Особый Отдел. И не нашел. А эти двое за час ее отыскали!
— Может, там был тайник. Наши раскидали завал до конца и сами того не желая помогли немцам добраться до тайника… — Замполит равнодушно пожал плечами. – Всякое бывает, это же война. Где война, там неразбериха, все друг за другом бегают и никто не владеет обстановкой в полном объеме. Вот как мы сейчас. Что за хрень нашли такую… Дядя Боря! Что за хрень?..
— Телеграфный аппарат, — сказал дядя Боря.
— А чего не самогонный? – разозлился замполит.
— С секретом, — добавил дядя Боря.
— Шифровальная машина?
— Откуда мне знать. Как будто я их видел. Откуда у старого механика шифровальная машина? У меня и швейной нету…
— Тогда это ценнейшая вещь. Тогда все было не зря.
— Только Тяпу не вернешь, — сказал дядя Боря. – Лежит себе с дырочкой в левом боку… А в остальном, прекрасная маркиза…
— Такое было звено веселое – и кончилось в считанные дни, — добавил Дима.
— Ну перестаньте вы, товарищи! Ничего не кончилось. Клепикову и Чекалову дадим молодых пилотов, пускай научат их воевать. Сколько раз это уже было.
— Эх раз, еще раз, еще много-много раз, — сказал дядя Боря. – Еще слишком много раз.
— Отставить, — сказал замполит. Захлопнул ящик, убрал его в вещмешок и огляделся. И принялся руководить.
Клёпа не плакал, не ругался, не проклинал судьбу и войну – он словно окаменел. Мертвый Тяпа улыбался. Наконец-то ему не над чем ломать голову, не надо суетиться и торопиться. Замполит взял Тяпу на руки, как ребенка, и они вдвоем с Димой уложили его в штурманскую кабину – так осторожно, словно боялись разбудить.
— Кто-то должен охранять матчасть, — напомнил дядя Боря и мотнул головой в сторону, где лежали рядком, вытянувшись, два покойника у перевернутого самолета.
— Я как раз хотел вас попросить, — мягко и совсем по-граждански сказал замполит. Сейчас все говорили вежливо и вполголоса, с оглядкой на спящего Тяпу.
– Утром вас подхватят отсюда. Привезем особистов, а вас заберем. Только в село не ходите, будьте на месте. Пистолет Тяглова оставляю вам и…
— Еще брезент надо, этих накрыть, а то ведь мокро.
— Нет у нас лишнего брезента. Себя накройте, а эти – обойдутся. Карманы мы вывернули, забрали документы, и хватит. Промокнут – и ладно, нам их не хоронить. Я что сказать хотел… Фирсов! Достаньте свой НЗ, отдайте товарищу Шмаровозу.
При упоминании НЗ Дима как-то замялся.
— Понятно, — сказал замполит. – Он его съел.
— И ничего не съел…
— Красавец… Старшина Шмаровоз, заткните уши на минуточку. Я не могу при младших по званию стыдить офицера, командира звена, который слопал неприкосновенный запас, предназначенный как раз для таких аварийных случаев.
— И ничего не слопал…
— Значит, обменял на водку. И это Герой Советского Союза, пример для всего полка. Благодарю вас, товарищ Фирсов — будет, о чем поговорить на комсомольском собрании.
— Я отдал его детям, — заявил Дима.
— Надеюсь, не своим? И на том спасибо. Извините, товарищ Шмаровоз, сами видите… У вас хоть что-то найдется пожевать? До утра продержитесь?
— Найдется, спасибо за заботу, товарищ майор. И не только пожевать есть у старого механика, — сказал дядя Боря. – Обождите минуточку.
Он принес вещмешок, достал флягу, и все молча сделали по глотку, стоя у самолета, где в задней кабине уютно приткнулся головой к борту Тяпа.
— Спи спокойно, боевой товарищ, — сказал замполит.
Клёпа шмыгнул носом, дядя Боря крепко обнял его за плечи.
— Это конечно не мое дело, но… Вы, товарищ майор, в этой суматохе про одну птичку божию не забыли? А то она во чистом поле на дереве сидит небось и клювом долбит, долбит…
— Ее забудешь… Но вообще, товарищ Шмаровоз, нехорошо обзывать офицеров дурацкими кличками. И сами прекращайте, и молодежи отсоветуйте. Пора завязывать с этим в полку. А то совсем распоясались. Бырбырдировщики!
— Будет сделано, товарищ майор.
— Тогда по машинам, — сказал замполит, забрал Клёпу и увел с собой.
— Дядя Боря, крутани нас! – позвал Дима.
Дядя Боря крутанул. А потом вдруг Клёпа высунулся из кабины, поманил его и протянул какую-то свернутую веревку.
— Это что? – крикнул дядя Боря сквозь шум мотора.
— Это надо сохранить! Это от Тяпы! Он сказал – историческая вещь!
Дядя Боря хмыкнул, но веревку взял. Когда самолеты скрылись в черном небе, он подсветил себе фонариком и понял, что в руках у него оборванный страховочный фал.
— Ну и ну… — буркнул механик. – А говорили – невозможно!

*****

Уже совсем рассвело, когда со стороны села, до которого было километров пять-шесть, появился всадник. Он приближался очень медленно, и продрогший дядя Боря сначала обрадовался хоть какому-то разнообразию, а потом успел заново соскучиться. Дядя Боря всю ночь бродил вокруг перевернутого У-2, кутаясь в брезент, и ругал себя последними словами за то, что сразу не пошел в село. Обладая такой ценностью как авиационное топливо из разбитого самолета, в селе можно было развернуть коммерцию: млеко, яйки, гитлеркапут. И замполит конечно выругал бы механика, но полк в целом был бы ему признателен.
Всадник при ближайшем рассмотрении оказался сивым от старости дедом на заезженной до полного безразличия кобылке. Одет он был по-зимнему: треух да зипун, а на ногах — трофейные сапоги, не простые, офицеру впору. Дед затормозил свое унылое транспортное средство и молча оглядел самолет, дядю Борю, двух покойников. Вытащил кисет, скрутил не спеша козью ножку, задымил… И протянул кисет механику.
— Угощайся, служивый.
Дядя Боря оживился. Похвалил дедов самосад. Щедро сыпанул в ответ своей махорочки – особой авиационной! Извлек флягу, которой только и спасался всю ночь от простуды. Посетовал, что осталось всего ничего, зато бензину хоть залейся, но летчики бензин, к сожалению, не пьют, им нельзя…
Когда они обстоятельно поговорили о погоде, и во фляге, увы, действительно совсем ничего не осталось, а лошадь уснула так крепко, что, того и гляди, свалится, дед показал глазами на самолет и спросил:
— Разбился, значит?
Дядя Боря объяснил, что это не он разбился, а летели фашистские шпионы, и мы их того-сего, опустили с небес на землю. И он, дядя Боря, оставлен тут охранять материальную часть до прибытия сил поддержки.
— Немцы, значит, — сказал дед с непонятным выражением.
И попросил разрешения посмотреть.
— Там один только на человека похож, второго и глядеть нечего, – предупредил дядя Боря. – Мордой стукнулся.
Дед сказал, что еще в германскую насмотрелся на стукнутые фашистские морды, и полез с лошади. Косолапо прошагал к мертвецам, долго их разглядывал и буркнул:
— Немцы, значит. А на вид и не подумаешь.
— Вот те крест, немцы. Стали бы мы своих убивать. У нас погиб хороший парень из-за них. Такой хороший парень…
Дед покосился на дядю Борю и чего-то ждал. Тот не сразу понял, а потом, внутренне усмехнувшись, ловко перекрестился.
— Ишь ты, — сказал дед. – А я слыхал, летают одни коммунисты.
— Все летают, дорогой ты мой. Против Гитлера все полетели дружно, и коммунисты, и беспартийные.
— И что, правду говорят, когда по небу шастаешь – не видать там ангелов?
— Ангелы выше порхают, куда самолеты пока не достают, — осторожно сказал дядя Боря. – Вот сделаем такие самолеты, чтобы потолок километров двадцать пять – тогда и поглядим на ангелов.
— Во дурак-то, — сказал дед. – А еще пилот называется. Ну чего ангелы в стратосфере забыли? Ладно, помоги обратно сесть.
Дядя Боря упихал деда в седло и остался ждать развития событий. Дед вдруг спросил документы. Дядя Боря предъявил.
— А-а, ты механик, —  сказал дед. – Механик это хорошо. А чего придуривался?
— Да кто же тебя знает, дорогой, что ты за фрукт.
— А кто тебя знает? Эти вон тоже… Вчера… Меня народ ехать сюда не пускал, а я говорю: мне уже все едино. И поехал. Стрельбу-то хорошо слышно было и моторов несколько.
— И чего эти?..
— Чего, чего… Когда твои-то прилетят?
— Жду, — дядя Боря развел руками. – Обещали с утра, но как показывает мой опыт, утро у ночных бырбырдировщиков наступает после обеда.
— Бензину много у тебя?
— Приблизительно одна вторая от дохренища, — посчитал дядя Боря. – Тебе хватит.
— Техника немецкая интересует?
— Смотря какая. Танки принципиально не беру.
— Электрическая техника, — сказал дед. – Телефонные аппараты, радио, провода и еще всякая ерунда – я не разбираюсь.
— Черт знает, — честно признался дядя Боря. – Надо руками пощупать.
— Ну так пошли, — сказал дед и похлопал кобылу промеж ушей. Та проснулась и без дальнейших понуканий легла на обратный курс.
Дядя Боря оглянулся на самолет, на два трупа – он был слегка растерян. Потом решил, что раз карманы у диверсантов вывернуты, а в самолетах тут километров на полста окрест никто не понимает, значит, собственно, охранять нечего. А сведения — они всегда сведения. Да ему и самому было любопытно. Он подхватил вещмешок и заспешил вслед за дедом.
По дороге выяснилось следующее. Вчера поздно вечером прилетели двое военных с автоматами. Сели возле церкви, но туда не сунулись, а нагрянули в уцелевшую часть села. Спросили, где Михайла Поп, зашли к нему, и сначала было тихо, а потом заголосила Михайлова баба. Народ высыпал на улицу, но к людям вышел один – дед его опознал, это тот, у которого лицо на месте, — и очень спокойно показал красную книжечку про смерть шпионам. И пообещал, что если кто вякнет, того возьмут в оборот как фашистского пособника. Пока один Михайла Поп пособник, вот с ним и разбираются, а что круто – так чего гниду жалеть.
Народ притих: военный был в своем праве, только не совсем прав. Когда церковь разбомбили, немцы пару дней шуровали в ней, разбирая завал, а потом кинулись искать Михайлу. Очень его искали, так искали, что снесли хату до основания, расковыряли весь подпол и натурально перепахали огород. Михайле это было побоку – он со всем селом прятался от войны в лесу, — а видела немецкое шевеление одна бабка, которой даже Армагеддон побоку, и та лежала дома на печи. Немцы ее допросили, куда Михайла делся, бабка показала в лес, те плюнули и убежали. Когда немцев из села вышибли, и Михайла Поп вернулся к разоренному жилищу, он не особо горевал, переселился в бывшую женину хату и вообще глядел бодрячком.
— А он в натуре поп? – спросил дядя Боря.
— Да какой поп, заведующий складом. А склад-то в церкви был.
— Мать-перемать… — сказал дядя Боря и от волнения даже остановился.
— Соображаешь, — одобрил дед.
Когда немцы пришли, Михайла как лицо материально ответственное, а в целом выжига и фармазон, имел намерение при них развернуться. Но те отняли у него ключи от церкви и послали подальше. Михайла пытался стребовать с немцев расписку в том, что подотчетное помещение у него изъято, но вместо расписки схлопотал прикладом в ухо и сапогом по заднице. После чего немцев страсть как невзлюбил. И больше не совался к ним. И грозился, что они еще пожалеют. За каковую угрозу был немцами показательно высечен, да так, что потом неделю отлеживался.
И в общем, когда прилетела к Михайле смерть шпионам, это было вроде правильно, а вроде и неправильно.
— И что дальше-то? – спросил дядя Боря, уже примерно догадываясь, что.
Дальше военный ушел в дом, там опять завопили, потом стихли. И видно было, как эти двое задами ведут Михайлу на огород, и в руках у Попа лопата. Через какое-то время на огороде стрельнули, снова заголосила баба, стрельнули еще раз. И военные ушли к самолету. И спокойно улетели в ночь. Потом на горизонте застрекотало несколько моторов, видны были сполохи – и все. Народ с факелами пошел смотреть, как и что. В хате лежала мертвая баба, а на огороде убитый Михайла съехал простреленной головой в раскопанный схрон, где валялось сколько-то немецкой электрической техники. Еще там была куча форменных немецких сапог, причем, некоторые в засохшей крови… Ну и так всего по мелочи, не твое дело. Сапоги и мелочевку народ поделил, а на технику дед наложил лапу. Потому что был сейчас как бы за старосту. Прежнего-то старосту забрала смерть шпионам, только не поддельная, а самая настоящая, когда пришла в село вместе с наступающими советскими войсками. И между прочим, смерть шпионам сразу полезла в церковь, где принялась  шуровать так остервенело, что только кирпичи летали. Немцы там копались без толку, потом наши, а искать-то надо было у Михайловой жены на огороде.
— Как же он это вытащил… — пробормотал дядя Боря.
— Известно как – через подземный ход.
— Откуда знаешь?
— Если подвал в храме глухой, с одним выходом только внутрь, будь уверен, подземный ход есть, — сказал дед назидательно. — Вот когда бомба в церковь ухнула, Михайла на другую ночь и полез. И еще ходил, думаю. У немцев одна команда завал в церкви разбирает, другая пробует в подвал через стену продолбиться – очень старались, очень, — а Михайла ползет себе да посмеивается. Отомстить решил и прибарахлиться заодно.
— М-да… — только и сказал дядя Боря.
— Меня другое занимает: там в подвале все были мертвые после бомбы или только пришибло их да придавило, а Михайла – добивал? Ему годков-то всего пятьдесят было, и колотушка – ого-го. И злой был на немчуру – не то слово.
— Господи, какая гадость… – пробормотал дядя Боря и снова остановился.
— Ты чего, механик? – спросил дед.
— Не пойду я с тобой, староста, извини уж, — сказал дядя Боря. – Сил моих нету на технику немецкую смотреть. Все это муть какая-то и глупость. Мерзость, понимаешь? Я тебя выслушал, и мне сейчас умыться хочется. А из-за этой мерзости такой славный мальчишка погиб… Золотой буквально мальчишка. И пилот божьей милостью, как у нас говорится. И руку свою, которой я глаза ему закрывал, пачкать в этой дряни – не могу… Присылай за бензином, староста. Пускай тащат хлеб, молоко, яйца, если колбаса домашняя  – совсем хорошо, и самогон беру в неограниченных количествах. А технику электрическую – даром не возьму.
— Ну… Понимаю и сочувствую, — сказал дед. – Война, она вообще гадость. Чего она из человека наружу достает – иной раз посмотреть страшно. Вроде был человек, а стало – чистое дерьмо.
— Ты прямо как наш замполит. Слово в слово. Правильно говоришь.
— Может я и есть в своем роде замполит, — дед усмехнулся.
— Из нашего мальчика война выплавила золото. Вот тебе святой истинный крест.
— Неплохо у тебя получается, — оценил дед. – Со смыслом. Ты из выкрестов, что ли?
— Из маслопупов я, — сказал дядя Боря. – Это такие механики, что сидят в корабельном трюме, в машинном масле по самый пуп, и света белого не видят. Революционный матрос Одесской флотилии Шмаровоз, разрешите представиться. Веру отцов похерил, а на гражданской войне столько видел дерьма человеческого – во всем разуверился. А на этой – наоборот, взял да уверовал. Нашлись поводы, скажем так.
— Бывает, — кивнул дед. — Как звали парня вашего? Помяну его нынче.
— Тяпа, — сказал дядя Боря.
— У нас так не положено. Я, многогрешный, допустим, не поп, но какой-никакой, а дьякон.
— О-па! – дядя Боря широко распахнул глаза. – А-а… Э-э…
— Михайла ту дырку сам нашел, — понял вопрос дед. – Ни в жизнь бы я ему, ворюге, подземный ход не показал. Ну да как звали мальчика?
— Лейтенант Тяглов, — сказал дядя Боря. – Лейтенанта Тяглова помяни.
И развел руками. Только сейчас до него дошло, что он никогда не звал летчика Тяпу по имени.

*****

Особиста Ворона из полка забрали, прислав взамен капитана Тигрова, чем привели народ в замешательство – не танки же ему подбрасывать на порог. Насчет Ворона Особый Отдел зверски погрызся с политотделом, и замполита тоже перевели — с понижением, за ослабление роли партии в воспитании кадров и близорукость. Спасибо, не осудили. Ворон успел нагадить всем: раз тринадцатая машина исправно летала, ее пилота Овсеенко записали в перебежчики. Соответственно пострадал не один замполит – например, звено Матвиенко за атаку на церковь не получило орденов даже посмертно. Спасибо, опять-таки, не затаскали Клёпу и Валерия Павловича насмерть по допросам. А историю с диверсантами и «пишущей машинкой» приказали всем забыть. Комполка уперся и надумал своей волей дать пилоту Фирсову, штурману Клепикову и механику Шмаровозу «За отвагу», но капитан Тигров ему отсоветовал. Больше всех разозлился Дима Фирсов: хотел солдатскую медаль. Но, подумав, сказал: меня-то лично награждать не за что, я просто летал кругами и светил фарами. А вот за ребят обидно.
В знак своего персонального нерасположения Дима, обливаясь потом и матерно пыхтя, приволок к землянке Тигрова гусеничный трак. Тигров ничего не понял и сделал из трака приступочку, об которую удобно чистить от грязи сапоги.
Тяпу и Матвиенко похоронили с воинскими почестями — и тут же страшно напились, обреченно как-то, со слезами, припоминанием друг другу всяческих грехов и мордобоем. Дядя Боря сколотил из фанеры памятник и повесил на него странный знак: оборванный страховочный фал. Его заметил комполка и спросил, что такое. Дядя Боря невнятно промямлил насчет исторической ценности, и командир приказал убрать веревку – это же памятник, не положено. Тогдя дядя Боря вернул ее Клёпе.
Через год комполка, уже полковник, снова увидел маршала Жукова, когда тот на торжественной церемонии в штабе фронта вручал ордена. Маршал вел церемонию устало, был мыслями где-то далеко, награжденных перед ним прошла целая вереница, так что комполка надеялся: не вспомнит. Не тут-то было. Жуков пригляделся к бравому полковнику и криво ухмыльнулся.
Мне хана, подумал комполка. Жуков прямой, как палка, и с него станется сейчас при всем честном народе ляпнуть: ага, это тот самый, у которого немцы самолет угнали!.. Застрелиться не застрелюсь, но поседею я сегодня окончательно.
А Жуков подмигнул и спросил тихонько:
— Как там мой Тяпа? Поди уже старший лейтенант?
— Он погиб в тот же день, товарищ маршал, — пробормотал полковник.
— Ка-ак же это вы так… — Жуков нахмурился.
— Он нашел тех, кто вас сбил, товарищ маршал. Он нашел их, догнал, заставил приземлиться и погиб уже на земле в перестрелке. Выполнил свой долг до конца.
— Как же это вы… — повторил Жуков. – Такой славный мальчишка. Он награжден хотя бы?
— Нет. Особый Отдел… Все засекречено.
Жуков покачал головой. Поманил адьютанта и приказал: тебе полковник сообщит подробности подвига, ты запиши, потом разберемся.
Не разобрались.
Клёпа так и не научился играть на баяне, но тащил его с собой до самого Берлина. В полуразрушенном рейхстаге он нашел хвостовик от бомбы с накерненным на лопасти своим личным номером. Капитан Клепиков вернулся домой с тремя военными реликвиями: баяном, страховочным фалом и этим самым хвостовиком. Когда он умер, ветхий баян и нелепую гнилую веревку – выбросили. А вот хвостовик по сей день лежит на полочке в его семье.
Ржавый кусок металла с едва различимым грубо выбитым номером, в общем, не имеет никакого отношения к нашему рассказу.
Но кажется символичным, что именно он – обломок бомбы, сброшенной с маленького фанерного самолетика прямо на рейхстаг, — последняя в мире память о Тяпе и Клёпе, бырбырдировщиках.

На крыльце полицейского участка сидели двое. Один лохматый, волосы до плеч, другой лысый, а может, бритый. У лохматого под правым глазом светился фиолетовый синяк. У лысого — или бритого — поперек головы было что-то написано то ли губной помадой, то ли просто красным маркером.
Лохматый блаженно щурился на утреннее солнышко. Лысый то и дело морщился, кашлял и иногда осторожно поглаживал горло.
Тяжело ступая, пришел немолодой лейтенант, грузный, усатый, в выцветшей фуражке. Поглядел на утренних гостей так, словно они тут и должны были сидеть. Гости подвинулись на крыльце, давая ему дорогу. Полисмен отпер участок и исчез внутри, не прикрыв за собой дверь. Послышалась деловитая возня – двигались стулья, открывались и закрывались ящики, шумно закипела вода. Потом раздалось глухо:
— Ну заходите.
Двое вошли в полутемную комнатушку и остановились перед большим письменным столом — плечом к плечу, будто в строю.
— Габриель Барро, — представился лохматый. – Свободный художник.
— Эгон Эрвин Кнехт, — произнес лысый хрипло. – Писатель-профессионал.
Подумал секунду и добавил:
— Дорого.
Лохматый недовольно покосился на лысого:
— Это, конечно, было обязательно.
— Себя уважать надо, — отозвался тот.
Полисмен не глядел на визитеров, он смотрел в монитор. Лохматый безошибочно нашел, где в стену вмонтирована камера, и небрежно помахал ей рукой.
— Лейтенант Ортега, — бросил полисмен, не отрываясь от монитора. – Э-э… Сеньоры. Не сочтите за неуважение, а можно пальчики ваши?
Лохматый и лысый коротко переглянулись.
— Время такое, никому верить нельзя, — объяснил лейтенант. – Смотришь на морду, вроде все сходится, а потом – бац! – инфа из округа, что морда-то краденая…
— Зачем тогда пальцы, давайте сканер, — предложил лохматый.
Лейтенант секунду подумал, кивнул и вытащил из-под стола белый пластиковый набалдашник на витом шнуре.
Лохматый запихал сканер глубоко под мышку. Когда то же движение повторил лысый, полисмен только головой покачал.
— Раньше слышал, но никогда не видел. Чип в сердце, мама дорогая… Пожалуй, это снимает все вопросы, — лейтенант снова уставился в монитор. – Угу. Угу. Благодарю вас, сеньоры.
— Думали, врем? – спросил лохматый снисходительно.
— Ну… Уж больно у вас наружность… Небрежная. Опять-таки, вы в зеркало с утра смотрелись?
— Это скоро пройдет, — заверил лохматый. И добавил зачем-то: – Мой друг, видите ли, левша.
— А для чего у вашего друга на голове написано «Пупсик»?
— Это не я, — быстро сказал лохматый.
Лысый потрогал макушку и, заметно смутившись, потянул из кармана платок.
— Туалет вон там, — показал лейтенант.
Лысый четко повернулся на месте, покинув импровизированный строй, и отправился устранять непорядок.
— Отставники, значит… — протянул лейтенант задумчиво.
— Ушли на вольные хлеба. Возраст, здоровье… Да и нервы не казенные.
— На маслице-то хватает? На вольных хлебах?
— А мы не прожорливые, — уклончиво ответил лохматый.
Вернулся лысый, уже без компрометирующей надписи.
— Хорошо, — сказал лейтенант. – Сейчас подтянутся мои парни — утренний брифинг, постановка задач, разбивка по патрулям, все такое… Поэтому буду краток. Вам нужен урод. Мне – наоборот, совсем не нужен. Уроды, сами знаете, ребята ушлые: сегодня он тебе ботинки чистит, завтра ты ему, послезавтра весь город под его дудку пляшет. А я лично всем доволен и ничего не хочу менять. Стабильность и еще раз стабильность. Это залог нашего процветания. Ясно?
— Еще бы! – согласился лохматый.
— Не факт, что у нас вообще завелся урод, но сигналы были. Слухи, подозрения… Я проверил всех пришлых, кто осел тут за последние лет пять – из списка никого нет. Попробуйте теперь вы. Считаете, что умеете искать уродов лучше нас — вот и действуйте. В рамках известного вам закона. Выйдете за рамки – вышибу из города к чертовой матери. Ясно?
— Ага, — сказал лохматый.
— Объясняю специфику места. Объясняю один раз. Здесь не просто зона отдыха, а ретрокурорт. Сюда не ездит шумная молодежь – ей у нас скучно. Тут все устроено для солидных взрослых людей. Атмосфера прошлого века, как в старые добрые времена, когда мир еще не окончательно сошел с ума. Тихо здесь, понятно вам? Наши отдыхающие – важные персоны, каждый гость буквально на вес золота. Кое-кто остается надолго, а некоторые вообще селятся в городе. А почему? Да просто наш курорт – маленький, уютный, респектабельный. Значит, действовать вам надо аккуратно и с достоинством. Ясно? Умеете?
— А то! – заверил лохматый.
— А то есть мнение, что стоило бы вас упаковать в холодную еще вчера. Суток на трое. Дабы малость поостыли.
— Мы вчера только приехали, — непонятно объяснил лохматый.
— И?..
— Не освоились еще. Сегодня-то понятно все. Маленький, уютный, респектабельный курорт…
— Именно. Значит, ищите урода. Если найдете – скажете мне, я посмотрю, а там решим. Если вздумаете нейтрализовать его без моей санкции – посажу вас обоих. Надолго. Ухлопаете по ошибке не того – посажу навечно. Ясно? Кстати! Оружие?..
— Там все написано, — лохматый кивнул на монитор.
— По-хорошему надо бы его у вас изъять временно…
— Угу, — буркнул лысый.
— …но ограничусь предупреждением, — сказал лейтенант, делая вид, что ничего не слышал. — Будете размахивать стволами – конфискую. И упеку обоих за нарушение общественного порядка. Вопросы?..
— Нет вопросов, — скучным голосом протянул лохматый, глядя в стену. – А если мутант окажется не из списка?
— Хрен вам, — твердо сказал лейтенант. – Я в эти игры не играю. И другим не советую. Очень не советую.
Лысый неодобрительно фыркнул. Лохматый весь подобрался и так поглядел на лейтенанта, что тот невольно отодвинулся назад вместе с креслом.
— Повторяю вопрос, — сухо процедил лохматый.
— Ну… — лейтенант надулся. – Не слыхал я, чтобы кто-то ловил неучтенного урода. Бродяг всяких оформляют, а деньги пилят, тоже мне, загадка природы…
— Не бродяги, — подал голос лысый. – Дети.
— Неучтенные мутанты — это второе поколение, — произнес лохматый нараспев, слегка покачивая головой. — Дети, сеньор лейтенант. Только дети.
Лейтенант смущенно потупился.
— Ладно, увидите такого – скажите мне. Вызовем экспертов, оформим как положено.
— Вот это правильный ответ, — очень тихо сказал лохматый, почти что прошипел. Он неприятно ссутулился и буравил взглядом макушку лейтенанта. А тот, пряча глаза, все ниже клонил голову к столу.
В комнате заметно потемнело, хотя за окном вовсю разгорался день.
— Не заводись, — сказал лысый. – Сейчас-то зачем? Вечно ты заводишься, когда уже не надо.
Лохматый медленно расправил плечи, откашлялся и сообщил полицейскому:
— Правильный ответ, лейтенант Ортега, хвалю.
Лейтенант, упершись руками в стол, делал глубокие судорожные вдохи, будто вынырнул с приличной глубины. В комнате уже было совсем не душно, и не жарко, и не муторно, и не хотелось застрелиться, чтобы избавиться от бессмысленного мучения, по ошибке названного жизнью. В комнате было опять светло.
— Разрешите приступить к выполнению задачи? – елейно осведомился лохматый.
Лейтенант не без труда оторвал одну руку от стола и слабо махнул ею.
— Мы вернемся и доложим, — пообещал лысый и четко повернулся через левое плечо.

*****

Выйдя на улицу, лохматый и лысый одинаковым движением положили руки на пояс, сунув большие пальцы за брючные ремни, и уставились в разные стороны.
— Траттория, — сказал Барро. – Паста натурале, пицца мондиале и еще какая-то безграмотная хреновина. Спорю, все слишком острое. Мексика, мать ее.
— Паб, — коротко доложил Кнехт.
— Паб, — согласился Барро.
Они неспешно двинулись по улице направо.
— Зачем ты его?.. – спросил Кнехт.
— Извини, коллега. По глупости. Как-то я после вчерашнего не очень себя контролирую. Но мы это немедленно поправим.
— Он тебя разозлил?
— М-да… Разозлил… Да, пожалуй, сеньор лейтенант сильно разозлил меня.
— Когда именно? – не унимался Кнехт.
Барро почесал в затылке, зачем-то осторожно потрогал синяк под глазом и сказал:
— Я подумаю и отвечу… Стоп! Ух ты! Это что еще такое?
— «Библиотека», — прочел вывеску Кнехт.
— Вот спасибо, а то читать разучился… Там внутри полным-полно книг. Проверь по списку, нам туда имеет смысл?.. Ходят наши клиенты в библиотеки? Я навскидку не помню.
Кнехт остановился, снял с пояса коммуникатор, потыкал в экран пальцем и ответил:
— Ноль.
Барро снова потрогал синяк.
— Да плевать, — сказал он. – Не могу я сразу из полиции – и в пивную! Это пошло. Даешь культуру!
В библиотеке было пусто, сухо, прохладно и сумрачно. Хранитель оказался старичком в тяжелых очках – словно нарочно его подобрали такого.
— Людвиг Фейербах! – отрекомендовался Барро. – Философ с большой дороги.
— Гегель, — произнес Кнехт сдавленно. – Просто Гегель.
И закашлялся.
Хранитель снял очки, протер их, водрузил обратно на нос и сказал:
— Ну, значит, сами разберетесь.
Барро пошел вдоль стеллажей с бумажными книгами, играя кончиками пальцев на корешках замысловатую мелодию. Несколько раз он останавливался и будто принюхивался.
Кнехт уселся за стол с компьютером и затрещал клавишами.
— Ой, какая прелесть! – воскликнул Барро где-то за стеллажами.
Хранитель, старавшийся делать вид, будто ему совсем не интересно, далеко высунулся из-за своей конторки.
— Чего там? — буркнул Кнехт.
— Крамер и Шпренгер с огромными комментариями. Чудо просто. Никогда такого не видел.
— Да-да, «Молот ведьм» у нас в самом полном издании, — обрадовался хранитель. – Цифровая версия продается, берите, не пожалеете. Еще что-нибудь историческое?
— Коллега Фейербах горячий поклонник инквизиции, — хрипло подсказал Кнехт. – Он с нее просто больной делается. Больной и дикий.
Хранитель поспешно спрятался обратно за конторку.
Вернулся Барро, отряхивая руки от пыли, встал над Кнехтом и заглянул через его голову в монитор.
— Между прочим, — сообщил он, — все думают, будто «Молот ведьм» — руководство для инквизиторов. А ничего подобного. Это теоретическая работа. И Торквемада, например, ее осудил. Ага, вижу мою любимую книжку…
— Я уже купил ее для тебя. Отдашь с премиальных.
— Спасибо. Ты был прав, коллега Гегель, нечего тут делать, ни малейшего следа. Я надеялся на удачу. Подумал, вдруг сегодня везучий день.
— Работать надо, коллега Фейербах! Тогда повезет.
— Вот зануда… — протянул Барро.
Они вышли из библиотеки, оставив хранителя в глубоком недоумении, и направились к пабу.
— А клиент где-то здесь, — сказал Барро. – Я сам его не чую, но мой опыт — чует. И особенно моя логика. Знаешь, бывает такое состояние, когда…
— Это тревожное состояние зовется похмельем, — буркнул Кнехт.
— Не считаю нужным оправдываться. Можно я буду выше этого? Спасибо. Глубоко тебе признателен.
Несколько секунд они шли молча, вдруг Барро шепотом выругался.
— Слушай, а ведь ты угадал насчет лейтенанта. Ой, неспроста я в участке завелся. Ну, подумал коп, что мы играем в грязные игры – эка невидаль. За это я просто хотел плюнуть ему в рожу… Нет, он разозлил меня раньше, раньше… И вот что я тебе скажу. Не видать нам денежек. Сеньор лейтенант Ортега решил взять мутанта на себя.
— Уверен?
— Абсолютно. Он выслужиться хочет перед начальством, крутизну свою показать. Еще один умник. Что-то много развелось их в последние годы, тебе не кажется?
— Еще один покойник, — сказал Кнехт. – И — да, кажется.
— В общем, не вижу смысла тут работать, — заключил Барро.
Подождал ответной реакции, и когда ее не последовало, добавил:
– Но выпить-то надо. Заодно и поговорим.
Кнехт распахнул тяжелую дверь паба. Барро учтиво кивнул и прошел внутрь.
— А лейтенант не покойник, — бросил он через плечо. – Сам не полезет, щенят угробит, двоих-троих. Вон топают, кандидаты на тот свет.
Кнехт в дверях оглянулся. По улице шли полицейские, трое совсем еще молодых ребят, очень гордых своей отутюженной формой, начищенными ботинками, а особенно – тяжелыми пистолетами в ярко блестящих кобурах.
Один из полицейских заметил Кнехта и улыбнулся ему.
— Тебе пива или чего покрепче? – спросил издали Барро.

*****

— Боюсь, это не те люди, которые тебе нужны.
— Других нет. Я слил инфу, пришли эти двое. Послушайте, сеньор капитан, так или иначе, они наведут меня на урода. А уж возьму я его сам, — сказал лейтенант. – Округ сэкономит на награде.
— Округ будет тебе благодарен, — отозвался в наушнике капитан. – А если удастся все сделать тихо — очень благодарен. Ну, ты меня понимаешь. Только осторожнее с этими двумя.
— Вы их знаете, сеньор капитан?
— Просто слышал кое-что… Они любят фокусы, театральные эффекты – цену набивают — вот за ними и тянутся слухи. Этот волосатый, Барро, много болтает и выпендривается, на самом деле он так отвлекает внимание на себя. Главный в паре — немец. Командир и основная боевая единица. А Барро просто ищейка, «нюхач», как они говорят. Владеет гипнозом, ты на всякий случай не смотри ему в глаза. И если что, ломай его первым, он треснет мигом.
— Когда они закончат свою часть работы, я выставлю обоих из города, и дело с концом.
— Аккуратно, чтобы у них не было повода упереться.
— Как я понял, их вышибли из Истребительной Бригады за разгильдяйство, — сказал лейтенант. – Там это зовется «уволены по медицинским показаниям». На самом деле они лентяи, выпивохи и трусы. Вряд ли им взбредет в голову упираться. Пойдут искать добычу полегче.
— Все-таки не забывай: эти двое разгильдяев бывшие военные, и не простые. Тому, что они знают и умеют, в полицейской академии не научишься. Будь внимателен. Ладно, удачи тебе, и докладывай сразу. Возьми урода. Давно пора доказать, что мы это можем не хуже прочих. А то развелось, понимаешь, охотников за головами… Дикий Запад!
— Никакого Дикого Запада, — пообещал лейтенант. – Только не здесь.
Он повернулся к монитору и бесстрашно посмотрел в глаза оператору Шестой Международной Миротворческой Бригады Г.Барро (двенадцать личных нейтрализаций, двадцать восемь подтвержденных обнаружений, два законченных контракта, уволен по медицинским показаниям до истечения срока третьего).
— Надрать бы тебе уши, фокусник, — буркнул лейтенант. – Циркач дешевый… Ухлопал дюжину уродцев и решил, что крутой? Ничего, ты у меня попляшешь… После.

*****

В пабе Барро залпом выдул кварту темного и блаженно обмяк на стуле.
Кнехт заказал яичницу с беконом и апельсиновый сок.
— Как пойдем? – спросил он.
Барро удивленно поднял брови. Кнехт с каменным лицом ждал ответа. Барро вздохнул и сдался.
— Тупо, по секторам. Карту только надо. Городишко крошечный.
— Пригород зато большой… — Кнехта снова пробрал сухой кашель.
— Сильно болит?
— На себя посмотри.
— Мы больше так не будем, правда? – Барро потрогал синяк. – Выпендреж перед девочками того не стоил.
— Зато девочки слили нам инфу по мутанту.
— Которую им слил лейтенант… Слушай, а что это было вообще? Ну, между нами? Что-то новенькое, и оно меня беспокоит. Мы ведь раньше не дрались.
— Да мы и вчера не дрались. Ты хотел показать мне свой коронный удар в горло.
— Ничего не помню, — виновато признался Барро. – Показал? А как он бьется, удар этот? А ты?..
— Да оба мы хороши, — Кнехт издал хриплый смешок, от которого вдалеке нервно подпрыгнул бармен.
— Скучно жить, — сообщил Барро. – Вот и валяем дурака. Возраст, не иначе.
— Это алкоголь, — отрезал Кнехт.
— А я тебе говорю, возраст. Мне уже тридцать пять, и вчера было тридцать пять, и завтра будет. Опять тридцать пять. Кругом тридцать пять. И самые яркие дни позади, и самые красивые дела. Тоска — застрелиться впору. Я эту идею лейтенанту транслировал, когда прижал его в участке – видал, как мужик впечатлился?
— Пить надо меньше, — посоветовал Кнехт и кашлянул.
— Тьфу на тебя. Карту хочу, — сказал Барро. Он встал и направился к стойке. Через минуту вернулся с бумажным путеводителем, раскрыл его и принялся изучать. Кнехт меланхолично жевал яичницу.
— Городишко крошечный, — повторил Барро. – За день весь его прочешем. Можно изобразить паб-крол, это будет убедительно. Не спеша, руки в брюки, пройдемся по заведениям… Заодно поем горячего. Должны тут где-нибудь делать луковый суп-пюре. Не бывает курортных местечек, чтобы без лукового супа.
— Если тут пусто, двинем глубже на юг?
— Тут не пусто. Говорю с полной ответственностью, как бывший нюхач твоего взвода. Мутант здесь. Думаю, он рано подался в бега, добежал аж досюда и хорошо прикрылся. Сам не высовывается, действует через подставных. Вот его и не взяли до сих пор — он просто не виден. А лейтенанту настучал кто-то, у кого зуб на посредников мутанта. Или это вообще пустой донос был, голое вранье. Но мутант – есть. Он тут сидит давно и плотно, успел пустить корни.
— Пустил корни… Как грустно, — сказал Кнехт.
— Невыносимо, — поддакнул Барро. – Меня прямо слезы душат. У мутанта тут дом, может даже семья, дети, все как у людей. И вдруг появляемся мы. И ставим мутанта толстой жопой к теплой стенке. Ужас просто. Но… В свете некоторых обстоятельств… А оно нам надо?
— Это мутант, — напомнил Кнехт и снова кашлянул.
— Нам не дадут нейтрализовать его. Спорим, когда мы наведем полицию на цель, нас выпрут из города? Допустим, ты вызовешь группу зачистки — прощальный жест доброй воли, так сказать… Но ребятам лететь сюда верные сутки, а Ортега ждать не будет, пойдет брать клиента. Поэтому кровавое месиво с активным участием полиции в роли фарша я гарантирую. И мутант сбежит, ищи его потом. Не говори мне, что твой план именно такой.
— Поглядел бы я, как нас отсюда выпрут, — сообщил Кнехт безмятежно. – Поглядел бы, да.
— Мы вообще-то свободные люди теперь, — сказал Барро с нажимом. – Что, забыл? Мы работаем за деньги.
Кнехт допил сок и звонко припечатал стакан донышком к столу.
— Пойдемте, коллега, — сказал он.
Барро развел руками и встал.
Когда они вышли, бармен повернулся к компьютеру и набрал номер полицейского участка.

*****

На улице двое привычно взялись за пояса и посмотрели в разные стороны.
— Бармен стукнул, гад, — сообщил Барро. – Ух, солнце какое… Где мои темные очки?
— А вон тот парнишка на роликах — наружник, — сказал Кнехт.
— Ну обложили просто со всех сторон… Где очки мои, неужто я их в отеле забыл?
— Ты их вчера подарил своей прекрасной собутыльнице.
— О, черт. Эй, парень! – рявкнул Барро на всю улицу. – Да куда ты так рванул сразу… Хм. Кого бы мне теперь спросить… О, сеньор! На пару слов!
— Что ж вы кричите, сеньор Барро, — сказал молодой полицейский, выскочивший быстрым шагом из-за угла. – Напугали парня на роликах — вон как рванул от вас. Тут не привыкли к крику, место тихое…
— …Респектабельное, — подсказал Барро. – Сеньор, а где бы мне купить респектабельные темные очки?
— Второй квартал дальше по улице, лавка Матиаса. Если скажете, что вы от Фернандо – получите скидку.
— А очки точно будут респектабельные?
— Во всем округе дороже не найдете, — заверил полицейский. – И не кричите так больше, сеньор Барро, люди спят еще. Честь имею.
Когда полицейский убрался обратно за угол, Кнехт сказал:
— Что-то мне это напоминает. Тишина…
— Обычный курорт, — отмахнулся Барро. – Все гуляли до рассвета, теперь спят до обеда. Только мы да стражи порядка на посту. И кстати, прошлым вечером тут было совсем не тихо. Лично я чуть не оглох. И мы еще к морю не ходили, где всякие пляжные танцульки. Ненавижу.
— Вот это точно возрастное, — сказал Кнехт. – Ты работать думаешь?
— Как только куплю очки. Если трудиться из-под палки, то хотя бы в комфортных условиях.
В лавке Матиаса респектабельных темных очков не нашлось, только модные и дорогие. Барро, недовольно сопя, долго перебирал товар. Потом вдруг задумался. Небрежно бросил очередные модные очки в общую кучу. Обернулся к пожилому сонному приказчику, глянул на него в упор и ошарашил вопросом:
— А что, дед, жиды в городе есть?!
Приказчик впал в ступор и ничего не ответил.

*****

— Стукнул дед в полицию, — сообщил Барро, стоя посреди улицы и озираясь. – И еще кому-то стучит. Ох, сейчас начнется… Бедлам и пандемониум. Весь городишко на уши встанет. Запомнит он нас.
— Ты иногда бываешь невыносим, — заметил Кнехт.
— Очки хочу, — сказал Барро. – И чашку лукового супа.
— Теперь нас пасут двое.
— Через полчаса нас будет пасти все свободное от работы население. Тут-то мы его и понюхаем. Слушай, я вижу кафе «Парижский Дворик». И думаю…
— А я вижу еще один паб.
— Паб, — согласился Барро и тоскливо зевнул.
Первым делом он как следует напугал официанта.
— Меня зовут Жак Деррида, — доверительно сообщил Барро. – Я, видите ли, француз. А это коллега Ле Бон. Мы прогрессивные мыслители, на гастролях тут. И нам нужен французский луковый суп! Иначе труба!
Юный официант, что-то промямлив, удрал и больше не появлялся. Спасать заведение от агрессивных мыслителей пришел старший смены.
В пабе лукового супа не оказалось. Кнехт взял кружку темного, а Барро, после мучительного раздумья, тоже кружку темного и еще айриш стью.
— Поесть-то надо, — объяснил он.
Вместо миски густой похлебки с мясом ему принесли нечто в горшочке.
— Айриш стью?.. – недоверчиво спросил Барро.
— Как заказывали, месье Деррида, — заверили его.
Барро осторожно приоткрыл крышку, заглянул в горшочек, принюхался, хмуро огляделся по сторонам и сказал:
— Ты не поверишь, коллега, но тут все, включая шеф-повара, уверены, что это именно айриш стью. Что оно такое вот.
Кнехт тоже заглянул в горшочек, принюхался и поставил диагноз:
— Еда.
— Типичное высказывание прогрессивного мыслителя, — оценил Барро. – Емко, четко, авторитетно. Еда. М-да…
— Жри, — посоветовал Кнехт.
Барро отхлебнул пива и запустил в горшочек вилку. Некоторое время он жевал, а потом сказал:
— Чертовски не хочется работать.
Кнехт в ответ только фыркнул.
— Чертовски не хочется, — повторил Барро.
Он воткнул вилку в горшочек, встал, упер руки в бока и повернулся всем телом из стороны в сторону. Вышел из-за стола, сделал несколько шагов вперед, потом назад. Официанты, сгрудившись у барной стойки, опасливо наблюдали за его эволюциями.
Барро покрутился на месте, вернулся к столу и в два глотка допил пиво. Отошел к окну и уставился на улицу.
— Я ж тебе говорил – паб, — сказал Кнехт.
— А я что, упирался?.. Какая прелесть эти маленькие респектабельные городки… А помнишь тот поиск в Эл-Эй? Когда у меня шкура облезла на нервной почве? Три месяца ни малейшего следа! Ужас.
— Это ты не застал поиск в Москве. У некоторых из наших там сейчас дети растут.
— Подумаешь, дети. Что это доказывает?
— Что там много красивых женщин и очень сильный фон. Мы просто не могли работать.
— Из-за женщин? – Барро по-прежнему смотрел в окно.
— Из-за фона. Нюхач брал мутанта со ста метров, не дальше. Поэтому у русских нюхачи считались простыми операторами, вот как я. И тут мы приперлись, крутые, учить их вздумали. А они только смеялись над нами.
— Это меня в Москве не было, — надменно заявил Барро, возвращаясь к столу. – А что у них так фонило?
— Русские, — сказал Кнехт просто. – Ну?..
Барро почесал в затылке.
— Пойдем. След очень приличный. И между прочим, ты прямо на нем сидишь.
— Я знаю, — Кнехт кивнул с самым невинным видом. – Я нарочно тут сел. А то ведь ты с похмелья ни черта не соображаешь.
— Скажи еще, что разобрал характер следа, ты, прогрессивный мыслитель, — Барро обиженно надулся.
— Нет, конечно. Но я сужу по твоей реакции. Научился, за столько-то лет. Сюда захаживает посредник, верно?
— Пойдем… Командир, — сказал Барро.

*****

По улице Барро шел медленно, всем своим видом показывая, как он вял, ленив и расслаблен. Кнехт держался чуть сзади и сбоку. Барро часто останавливался, разглядывая витрины лавок и магазинчиков, вдруг сворачивал в переулки и тут же возвращался, один раз надолго встал у ничем не примечательной скамейки, потом взялся рассматривать пальму, да так пристально, будто вот-вот на нее полезет. Кнехт молча сопровождал нюхача.
Это выглядело, как сосредоточенная работа, как поиск следов на местности. Это и было работой, только на самом деле Барро ничего не искал. Общее направление он и так вычислил, а теперь хотел узнать как можно больше деталей. И информация сама шла к нему, стекаясь со всех сторон. Люди глазели на удивительного чужака, прячась за занавесками и тонированными стеклами окон, дверей, виитрин. Люди знали, что чужак ищет «урода». Это настораживало и завораживало. А когда он заинтересовался «жидами», это просто ошеломило. Слух разнесся по городку мгновенно, и теперь каждый считал долгом как следует рассмотреть чужого.
Помимо синяка под глазом, в нем не было ничего особенного. Бесформенная цветастая рубашка с короткими рукавами, белые тонкие брюки, белые легкие туфли. Так же был одет его лысый приятель, только брюки и туфли он носил бежевые.
Два беспечных оболтуса средних лет, которые вчера напились и подрались. Такие не задерживаются на ретрокурортах. Здесь для них слишком тихо и дорого. Побродят денек-другой, вспомнят милые города своего детства, повздыхают об ушедшей эпохе, опять напьются и наконец уедут туда, где современно. Уберутся в большой мир, где шумно и быстро, где повсюду в воздухе плавают голограммы, а сам воздух так накачан рекламными запахами, что не продыхнешь.
Опасный мир, породивший мутантов, потом долго истреблявший их, теперь добивающий выживших, но так и не ответивший на главный вопрос – правильно ли это.
Странный мир, так и не ответивший ни на один из множества главных вопросов, включая самый главный – зачем это все.
Удивительный мир, который сто раз мог погибнуть, но как-то держался на волоске, с каждым днем усложняясь и усложняясь, порождая очередные страшные угрозы, смело преодолевая их, и тут же создавая новые на пустом месте.
Эти двое были оттуда. Они не мечтали сбежать отдышаться на тихий островок спокойствия, как нормальные курортники. Нет, они просто заглянули сюда и скоро уберутся.
Поскорее бы.

*****

Солнце поднималось выше, и все сложнее было идти по теневой стороне улиц – она таяла на глазах. Но Барро по-прежнему брел в известном только ему направлении, а Кнехт невозмутимо шагал рядом.
Вдруг Барро резко остановился, помотал головой и огляделся пустыми глазами.
— Не переигрывай, — попросил Кнехт. – Ну?
— Картина в целом ясна. Надо бы группу сюда, — сказал Барро, озираясь. – Для очистки совести хотя бы. Только какой смысл? Они не успеют… Черт возьми, опять паб! Это уже просто неприлично. Местные подумают, будто я — айриш-алкоголик.
— Не похож. На айриша.
— Но поесть-то надо после такой работы, — сказал Барро и быстро нырнул в дверь.
В пабе он, тем не менее, решительно потребовал текилы, а про еду даже не вспомнил.
Кнехт ушел в дальний угол, там присел на диван у низенького столика и взялся за свой коммуникатор.
Барро принес от стойки не рюмку текилы, а бутылку. Кнехт неодобрительно поглядел на емкость, но промолчал.
— Маскировка, — объяснил Барро, посыпая сгиб ладони солью. – Уж если играть алкоголика, то убедительно. Налить тебе на глоток?
— Нет, — Кнехт сосредоточенно водил пальцем по экрану коммуникатора.
Барро лизнул соли, выпил и, жуя дольку лайма, отвалился на спинку дивана.
— Только не вздумай прямо сейчас вызывать подмогу и вообще разводить аларм, — сказал он. — Сначала поговорим.
Кнехт недобро прищурился.
— А не пойти ли тебе… Поискать лукового супу?
— Нет, — отрезал Барро. – Оставь в покое свой ком и выслушай меня. Есть идея. Плодотворная дебютная идея.
— Опять?!
— Но в прошлый-то раз получилось.
— А в позапрошлый мы драпали — только пятки сверкали.
— Я тогда перестарался, виноват. Но в прошлый-то… А?
— Не мое это, — сказал Кнехт. – Не мое амплуа. То есть, я могу, но не получаю никакого удовольствия.
— Ты просто стесняешься признать, что в тебе погиб великий актер, — настаивал Барро. – Давай по маленькой – и все обсудим!
Он принялся разливать текилу. Кнехт убрал коммуникатор на пояс и с обреченным видом взялся за солонку.
— Я так понимаю, мы влипли, — сказал он. – И выхода нет. И ты хочешь сначала подстраховаться.
— Ты еще не знаешь, насколько мы влипли. А когда узнаешь, сразу примешь мой план действий, — пообещал Барро.
— Чего я не знаю? Ну, коллега, прозит.
— Ничего. Коньо, коллега.
Кнехт прожевал закуску и сказал:
— Я не знаю одного: имени. А вот степень угрозы…
— Порядок цен, — перебил его Барро.
— Рановато тебя сегодня развезло, — сухо произнес Кнехт.
— Да пойми наконец, коллега, мы больше не служим. Мы работаем.
— Я – служу, — холодно сказал Кнехт.
Подумал и добавил:
– А ты как хочешь.
Барро поймал его за пояс и дернул вниз. Кнехт, который уже вставал, неловко сел обратно на диван.
— Спокойно, спокойно, коллега, — сказал Барро. – Я вспомнил: после того, как я показал тебе свой коронный удар в горло, ты показал мне твой коронный удар в глаз. Счастье, что промазал. Давай сегодня обойдемся без этого. И завтра. И вообще.
— А у нас будет завтра и вообще? – буркнул Кнехт.
— Не факт. Можем погибнуть уже сегодня. Надо, конечно, постараться, чтобы этого не случилось, но… В общем, у нас тут клиент на миллион. Да-да, подбери челюсть, на миллион. Нам этих денег не видать — лейтенант Ортега вмешается и все испортит. Но приличные комиссионные я добуду. За моральный ущерб, так сказать. Чтобы потом наши сыновья не говорили, мол, их геройские отцы сдохли отважными голодранцами…
— Ты уверен?..
— Я тоже, как и ты, не знаю имени. И это все, чего я не знаю.
Кнехт начал отгибать пальцы.
— Марио. Роза. Алекс. Владимир…
— Дастин, — закончил Барро. – Только не старина Дасти. Он бы засек нас еще вчера, пока мы дурака валяли. Я прямо вижу, как Дасти вваливается в кабак, где мы сидим тепленькие, и учиняет локальный геноцид. Просто из любви к убийству. Он завалил бы нас в общей куче, чтобы не сразу поняли, что к чему — и рванул дальше на юг. Ненавижу маньяка.
— Да ладно тебе, — сказал Кнехт. – Как же, убил меня один такой. Я тоже люблю убивать всякую сволочь… Черт побери, что мы натворили! Вспугнули клиента, верно? Давно?
— Боюсь, с самого утра, едва сунулись в участок. Копы у него на крючке. Прости, я никак не мог заметить этого сразу, он же их не дергает, отслеживает только…
— Сколько осталось времени, как ты думаешь?
— Часа два-три. Он не может сорваться из города, колеблется. Что-то его тут держит и крепко держит. Но постепенно он соберется с духом и либо удерет, либо сам пойдет на обострение. Скорее всего, натравит полицию на нас.
— …Там? – Кнехт ткнул большим пальцем за спину.
— Я тобой горжусь, коллега. По прямой семьсот метров и немного вверх. Второй этаж, думаю. Ну, еще по маленькой? Чисто для куражу.
— Ни в коем случае, — Кнехт снова взялся за коммуникатор. — Одного не понимаю – если он тут обустроился и зажил нормально, то как позволил себя засветить?
— Вот так и позволил, — отмахнулся Барро. – Потому что обустроился и расслабился. Не такие уж эти ребята монстры и мастера. Я был не слабее Розы или Марио. И я тебе говорю: десять человек, двадцать взять под контроль – это еще куда ни шло, да и то с перепугу или когда очень надо. Но в масштабах города даже уникум вроде Дасти может только задавать тенденции. Полегоньку капать людям на мозги день за днем. Спорим, это идея мутанта насчет ретрокурорта. Десять лет назад здесь была просто зона отдыха. А вот пять лет назад…
— Марио, Роза, Алекс?
— Пустой разговор. Каждый из них был в той или иной степени повернут на покое и тишине. Я тоже люблю, когда тихо. Это профессиональная деформация, и она нам ничего не подскажет. Думаю, не Алекс. Уж своего любимого тренера я бы вычислил.
— Ладно, — сказал Кнехт. – Вызываю группу.
— А смысл? Впустую дернешь ребят, у которых и так полно работы. Им сюда добираться сутки минимум.
— Если упустим клиента — двинут по горячим следам.
— Безнадежно, это я тебе как нюхач говорю.
— А что ты предлагаешь?
— По маленькой, — сказал Барро. – И пойдем вышибать из жидов наши комиссионные.
— Ты знал?.. – Кнехт сделал большие глаза. – Я думал, ты наобум ляпнул…
— Просто совпало, — Барро усмехнулся. – Даже не догадывался.
— Вызываю группу, — повторил Кнехт.
— Да хоть всю Шестую Миротворческую Бригаду. Толку-то. А что, вызывай. Давно я наших не видел. Соскучился.
С этими словами Барро потянулся к бутылке.

*****

На вывеске было написано: «Ландау и Ландау. Консультанты». У дверей скучали двое молодых полицейских, делая вид, что стоят тут просто так, без дела.
— Во напугались-то, — сказал Барро. – Эй, ребята, посторонись.
Полицейские деревянно шатнулись в разные стороны, и когда дверь закрылась, встали на прежнее место.
— А чего мы тут?.. – спросил один.
— Да черт его знает, — ответил другой.
В приемной гостей прямо с порога обволокла уютная прохлада и окружила сдержанная роскошь. Хватало одного взгляда, чтобы понять – с местными тут не работают. Консультанты Ландау и Ландау давали ответы на такие вопросы, о существовании которых простой человек даже не подозревал.
Именно в этих вопросах – как незаметно управлять людскими массами к своей выгоде и общему удовольствию — хорошо разбирались беглые мутанты, те, что «из списка». Это было их призвание: влиять на людей.
Умиротворять.
Барро повелительным жестом осадил секретаршу – та уселась за стол и принялась что-то резво печатать. Кнехт отворил дверь в кабинет.
За дверью обнаружился стильный интерьер, а в нем – холеный красавец средних лет.
— Мне Ландау надо, – сообщил Барро.
— Давид Ландау к вашим услугам, господа, — произнес красавец с достоинством. – Присаживайтесь.
— Сам присядь, — сказал Барро. – И не болтай.
Красавец послушно уселся и замолчал. В приемной раздались торопливые шаркающие шаги.
— А вот и правильный Ландау! – Барро довольно потер руки.
В дверях появился седой мужчина, не старик на вид, но с заметной усталостью в глазах.
— Абрам Ландау, консультант. С кем имею честь?..
— Томас де Торквемада, — весело представился Барро. – Налоговый инспектор!
— Доктор Геббельс, — хмуро сказал Кнехт. – Травматолог.
У Ландау-старшего голова ушла в плечи, и забегали глаза. Барро и Кнехт молча ждали. Наконец консультант взял себя в руки, более-менее распрямился, посмотрел на притихшего Давида и хрипло спросил:
— Парня-то моего за что?..
— Не волнуйтесь, он просто дремлет, — сказал Барро. – И ему снится то, что он больше всего любит: большая куча денег. А мы поговорим. Коротко и конкретно. Мы ведь с вами деловые люди, верно? Компетентные и не жадные, ага?
Кнехт подошел к Ландау вплотную и мимо него уставился тяжелым взглядом в приемную, где секретарша интенсивно работала с документами. Ландау оперся плечом о косяк, опустил глаза и, глядя в пол, выдавил:
— Валяйте.
— Люди по-разному относятся к мутантам, — сказал Барро. – Некоторые им втайне симпатизируют, ну, понимаете, естественное сочувствие гонимым и несчастным. Есть даже единицы, которые им по доброй воле помогают. А знаете, кого нет? Нет людей, которые сочувствуют тем, кто наживается на мутантах. Таких ненавидят.
— Чего вы хотите? – прошептал Ландау.
— Беглый мутант не может сидеть без дела, — продолжал Барро, словно не слыша. – Там, где мутант есть, он будет изменять мир. Иначе он не мутант. Но когда он в бегах, когда прячется от погони, ему нельзя действовать напрямую – он же сразу засветится. Нужны посредники. И такие, конечно, находятся, ловкие, деловитые, умные посредники. Они знают, что мутант, по обычным человеческим меркам, безумен. Ему не надо денег – была бы крыша над головой, не надо славы… Нужно только занятие. Нужно, чтобы кто-нибудь говорил с его голоса, и таким образом изменял мир. Изменял в ту сторону, в которую нужно мутанту. И тогда все довольны. Не правда ли?
— Сколько? – спросил Ландау. – Сколько, черт вас побери?
Кнехт щелкнул пальцами. Ландау испуганно отпрянул в сторону. Появилась секретарша и протянула боссу ладонь. На ладони был коммуникатор.
— Всего лишь сто тысяч, — сказал Барро. – По договору об оказании консультационных услуг, хе-хе. И тогда мы с доктором Геббельсом никому не расскажем. Ни-че-го.
— Какие гарантии?
— Слово, просто наше слово.
Ландау молчал, раздумывая. Кнехт хмурился. Баррро улыбался.
— Знаете, молодой человек, не расслышал ваше имя…
— Торквемада. Томас де Торквемада.
— Знаете, молодой человек… — Ландау наконец-то нашел силы поднять глаза на Барро. – В истории моего народа много черных страниц, это всем известно. Но самые черные – те, на которых записаны имена предателей. Имена иудеев, которые продавали своих. Выдавали соплеменников на расправу…
— Да-да, — перебил Барро. – Вас, например, предали Голдберги. Виноват, что не сказал раньше, но я это только сейчас разглядел. Голдберги решили так нагадить конкурентам. Все как обычно, ничего личного, просто гешефт.
Ландау от этой новости вяло отмахнулся. Он и так много сил тратил на то, чтобы говорить. Старику было страшно рядом с этмими двумя, и противно было, и он боялся вызвать их гнев — но еще больше он хотел высказаться до конца.
— Вы же нюхач, молодой человек, не правда ли? И ваш товарищ, он ведь тоже из этих… Истребительная Бригада. Скажите, вы оба, что вы чувствуете, когда… Как это у вас называется… Нейтрализуете мутанта? Идете по следу, а потом убиваете его?
— Счастье, — сказал Кнехт.
— Стыд, — сказал Барро.
— Ну, хоть одному из вас стыдно… — Ландау прижал по очереди пять пальцев к экрану коммуникатора, потом мазнул электронной машинкой по плечу, где был вживлен чип. Коммуникатор пискнул.
— Забирайте свои тридцать сребреников. А теперь разбудите Давида и уходите.
Барро небрежно шевельнул рукой в сторону младшего Ландау. Тот всхрапнул, дернулся и принялся тереть глаза.
— Вы не поняли, — мягко сказал Барро. – Когда я говорил про стыд, я имел в виду совсем другое. Мне мучительно стыдно того, что еще один из наших – предатель.
— Но в чем они провинились?! – шепотом вскричал Ландау.
— Да как обычно. В том, что родились на свет.

*****

Полицейских у дверей было уже трое.
— Ребята, — сказал Барро. – Выручайте. Я хочу солнечные очки «Рэй-Бэн», классическую модель «Предэйтор». И я хочу французский луковый суп-пюре. Где?!..
Прежде, чем полицейские собрались с мыслями, Кнехт крепко взял нюхача под руку и потащил за собой.
— Мы в паб? – с надеждой спросил Барро. – Мне нужна передышка.
— Десять минут. И максимум одна выпивка.
— Пятнадцать и две!
— Двенадцать с половиной и полторы! За что ты торгуешься?! – на полном серьезе возмутился Кнехт. – Ты хоть понимаешь, за что торгуешься?
— За свое здоровье.
— Уйдет ведь! В любую секунду уйдет! И ищи потом!
— Никуда она не денется. У нее тут дочь растет.
Лицо Кнехта вытянулось.
— Роза…
— Ага, Розита. Дочери примерно лет пять. Это многое объясняет, не правда ли? Роза дезертировала уже беременной. И этот город она обустраивала под свою девочку, для нее, ради нее. Точно такой же городок, в каком выросла сама. Хотела для малышки безмятежного детства. Вот, что ее здесь держит – весь город. Если у Розы не хватит духу сбежать, она будет обороняться, не жалея никого. Нам придется идти к ней по трупам.
— Нас запросто подстрелят, — сказал Кнехт деловито. – Она стянет к дому всю полицию. Нарочно не попадут, но я боюсь случайной пули.
И тут же добавил:
— Интересно, кто отец?
— Точно не я! – Барро неумело перекрестился.
— Уже легче. И не я.
— Уже легче. А ты уверен?
— Категорически, – заявил Кнехт и тоже перекрестился. – А ты уверен?
— Абсолютно.
— Это хорошо. Но что делать? Ребенок!
— Я знаю, чего не надо делать. – твердо сказал Барро. – Не надо делать проблемы. Девочка, возможно, тоже мутант, неучтенный, вне списка. То есть, от десяти тысяч до плюс бесконечности, смотря по результатам экспертизы. Поскольку это отродье Розиты, я оцениваю девочку в районе миллиона. Сам понимаешь, никто на свете не заставит меня убить ребенка, который стоит миллион!
— Черт побери! – воскликнул Кнехт. – Как хорошо, что мы теперь работаем за деньги!
Они ввалились в паб и с порога заказали виски.
— Самую дорогую отраву, какая есть! — распорядился Барро. – И много льда!
Кнехт взялся за коммуникатор.
— План такой, — сказал он. – Розу нейтрализуем. Девчонку глушим, берем под мышку и делаем ноги. Я сейчас отправлю доклад по полной форме и попрошу, чтобы выслали прикрытие и экспертов. Нам понадобится та еще поддержка. Ближайшие несколько часов за нами будет гоняться вся полиция континента. Пока не докажем, что брали мутантов, и командование Бригады не утрясет все формальности… Значит, сейчас угоним машину, двинем к Розе, потом рванем к аэродрому, там угоним самолет — и полным ходом на север.
— Ты прямо гангстер, — усмехнулся Барро. – Только не перевозбудись.
— Я прямо будто снова на службе, — поправил его Кнехт.
— Вот на службе ты и вел себя, как чистый гангстер. Цель оправдывает средства, ага?
— Что не так? – насторожился Кнехт.
— Давай выпьем, — сказал Барро.
— Не задерживай. Что не так?
— Допустим, у меня предчувствие.
— Какое еще предчувствие?! Чего ты вдруг сдулся? Сюда направляется лейтенант Ортега, верно? Да и черт с ним!
— О, да, тут я согласен, черт с ним… — Барро поднес стакан к губам – и опустил. – Не верится, что это может быть моя последняя выпивка.
Кнехт укоризненно поглядел на нюхача, взял свой стакан, демонстративно проглотил виски будто воду и продолжил возню с коммуникатором.
— Ага, вот вы где! – донеслось от дверей. – Эй, вы двое!
Кнехт на окрик никак не среагировал. А Барро снова поднял стакан и сказал:
— Ну, за то, чтоб не последняя!
К столику подошел лейтенант в сопровождении аж четверых полицейских.
— Сеньоры Габриель Барро и Эгон Эрвин Кнехт. Вы задержаны. Будьте добры сдать оружие и проследовать с нами в участок. Фернандо, зачитай сеньорам их права.
— За что задержаны-то? – лениво спросил Барро.
— Там сообщим.
— Обязаны на месте.
— Да черта с два, тут вам не Европа. Стволы на стол! Будете выпендриваться, пойдете в наручниках.
Коммуникатор Кнехта сыграл бравурную мелодию.
— Готово, — сказал Кнехт, убирая машинку на пояс. – Лейтенант, я что-то пропустил? Как дела? Хотите с нами выпить?
— Стволы на стол! – прошипел лейтенант.
— Мы задержаны, коллега, — лениво сообщил Барро. – По обвинению в разжигании межнациональной розни. Часика три придется в участке посидеть минимум, а то и до завтра проваландаемся.
— А все ты со своими жидами! – рявкнул Кнехт.
— Ага, — согласился Барро. – Допрыгался, антисемит проклятый. И, главное, ничего не могу с собой поделать, это у меня в генах: кастильская кровь.
— Да я вообще генетически – фашист! – заявил Кнехт.
— И я фашист!
Полицейские, дружно отвесив челюсти, наблюдали, как внутри пары идет непонятная борьба. Полицейским, даже самоуверенному лейтенанту, очень не хотелось связываться с этими двумя. Будь их воля, они бы вообще плюнули и ушли от греха подальше. Но что-то их тут держало. А лысый и лохматый увлеченно общались. Лысый нажимал, лохматый выкручивался.
Они пытались договориться — и никак не могли. Им надо было решить нечто очень важное, и от их решения зависело сейчас множество жизней. Полицейские чувствовали это и медлили вмешаться.
Ведь кто его знает, о чьих именно жизнях спор.
— Да просто сволочь ты, а не фашист, — сказал наконец Кнехт устало. – Обычная сволочь. Эй, лейтенант, пошли в участок. Надоело ломать комедию. Было бы, перед кем.

*****

Их посадили в зарешеченные каморки и оставили в покое. Сказали, пока адвокаты не придут, тут посидите тихонько. Забрать оружие и коммуникаторы у них забыли – Барро решил, что это будет чересчур. Двое задержанных могли покинуть участок в любую секунду. Но они сидели, разделенные толстой решеткой, и молчали.
Первым не выдержал Барро.
— Извини, коллега, — сказал он. – Простишь ли ты меня когда-нибудь, сволочь этакую?
— Заткнись, пижон волосатый, — ответил Кнехт. – Актеришка.
— Я ведь ради общего дела стараюсь.
— Хорошо стараешься – подвел в самый важный момент!
— А если у меня предчувствие?!
— Нострадамус хренов.
— А что я могу?.. Я же не нарочно… С предчувствием, знаешь ли, не шутят!
— У тебя всегда предчувствие, когда пахнет дракой. Кассандра ты несчастная.
— Может, поэтому мы до сих пор живы? – спросил Барро вкрадчиво. – Я не боюсь драки, я боюсь нелепой безвременной гибели от случайной пули.
— Господи! – взмолился Кнехт. – Как было легко с этим уродом, когда мы служили! И как невыносимо трудно сейчас! За что, за что мне такое наказание?!
— Этот урод сегодня заработал тебе полсотни тысяч, — напомнил Барро. – Деньги буквально упали с неба на твой расчетный счет.
Кнехт фыркнул и отвернулся.
— Ну и ладно, — сказал Барро. – Тебе, допустим, все равно, ты у нас святым духом питаешься, а вот твоя супруга меня точно похвалит. Она меня ценит, не то, что некоторые. Она верит, что у меня бывают предчувствия. Хотя ни разу не ходила со мной на операцию.
— Если бы она сходила с тобой на операцию, ты бы сейчас лежал в гробу, — отрезал Кнехт. – Она бы оторвала тебе башку за один-единственный твой типичный выкрутас.
— Кстати о выкрутасах. Я не могу тебя заставить, ты знаешь, я могу только просить. Так вот, умоляю, когда Роза придет на нас посмотреть, не вздумай стрелять в нее. Шанс попасть у тебя будет процентов десять, а если промажешь, она точно из города сбежит. И нам тоже придется бежать отсюда, а я что-то устал сегодня.
— Да я и не собирался в нее стрелять, — Кнехт снова фыркнул. – Другие найдутся.
— Вот и замечательно.
— Да я честно не собирался.
— Вот и замечательно, — повторил Барро. – А то очень неустойчиво все. Я верно понял, ты запросил нам прикрытие и экспертов, но группу не отзывал? Извини, я правда устал…
— Успокойся, — сказал Кнехт. – Провидец фигов. Группа уже в пути. И теперь ребята знают, кого мы им тут сосватали.
— Ну вот и не спугни клиента.
— Я буду мил и ласков, — пообещал Кнехт. – Ибо что еще мне остается, когда напарник отказывается работать?!
— Через сутки здесь высадятся двадцать бойцов и проведут нейтрализацию. Так мы и долг свой выполним, и останемся живы-здоровы, и будем даже при некоторых деньгах. Если не спугнем Розу. Теперь объясни: что я сделал неправильно?!
— Да все ты сделал правильно… Но мне почему-то очень хочется снова дать тебе в глаз! — рявкнул Кнехт и закашлялся.
Барро улегся на жесткий топчан и закинул руки за голову.
— Работаю приманкой, — сообщил он. – В который уже раз, надоело до чертиков. То ли дело с этими жидами, лихо мы их обобрали. Знаешь, отчего так популярен рэкет? Да просто им может заниматься любой кретин, вот, вроде меня. А я сейчас вместо того, чтобы лопатой грести деньги, лежу и работаю наживкой на акулу…
— Слышь, ты, наживка, — позвал Кнехт. – Я все забываю тебе сказать. Ты опять наврал про мутантов, будто они сами родились на свет. Зачем? Мне не нравится этот миф. В него и так уже верит каждый второй. А скоро поверят все.
— Это большой миф, — Барро потянулся всем телом. – Он красивый, трагический и по аналогии понятный любому кретину. Он ведь списан с бытующих мифов, вон, с того же еврейского.
— И чем он лучше правды?
— Тем, что в нем правды — ни слова, — сказал Барро твердо. – По-твоему, что я должен был объяснить Ландау? Что Шестую Миротворческую набирали из щенят-идеалистов? Что нас искусственно модифицировали для службы во имя мира? Что мы верные псы человечества, а наш долг – защищать и служить? Но вот какая неприятность, добрая треть из нас, насмотревшись на кровищу, сбрендила, нарушила присягу и пошла спасать мир от него самого! И пришлось нас, уродов, выколупывать изо всех высоких кабинетов, что нашлись на Земле. Изо всех правительств, корпораций, парламентов, церквей и так далее… Потому что мы решили железной рукой привести человечество к счастью! Умиротворить его раз и навсегда к такой-то матери… А открытая, гласная охота на мутантов по градам и весям – только ширма, поскольку на местах оседают самые безвредные. Это я должен был сказать Ландау?
— Безвредные-то они безвредные, — заметил Кнехт, — а вот завтра Розе как взбредет в голову учинить тут секту… Томми-Святоша угробил триста душ одним махом. А ведь такой был лапочка. Безвредный!
— Томми всегда был психом. Роза-то более-менее в порядке.
— Да, но сможешь ли ты поручиться за ее дочь?
— Да я за своего детеныша поручиться не могу! – выпалил Барро с неожиданной злобой.
— Не дури. Отличный парень.
— Ага, только я чуть не поседел в одночасье, когда увидел, как он взглядом ложки гнет…
— Врешь! – Кнехт подпрыгнул на топчане.
— Это был просто фокус. Парень купил учебник юного чародея и решил папу разыграть. А папа едва не рехнулся от ужаса.
— Предупреждать надо… — попросил Кнехт. – Я сейчас знаешь, как испугался?
— Неправда, — возразил мягкий женский голос. – Ты не умеешь пугаться, Эгги. Ты никогда не боялся.
— Это разные вещи, — сказал Кнехт, не оборачиваясь. – Заставить меня бояться трудно. Но испугать-то можно. Привет, дезертир. Хорошо прикрываешься. Я засек тебя шагов за десять, не больше.
— Невежливо сидеть к дамам спиной, ты не находишь?
Кнехт медленно повернулся. В коридоре стояла женщина – невысокая, пухленькая и круглолицая. Смоляная коса до пояса завершала картину совершенной… Безобидности. Женщина держала за руку такую же упитанную девочку лет пяти. Ребенок увлеченно грыз большущую конфету.
— Ну тебя и разнесло, Розита! – ляпнул Кнехт.
Барро приподнялся на топчане и заинтересованно уставился на гостей.
— М-да, — сказал он.
И снова лег.
— Знаете, что!.. – гостья задохнулась от возмущения.
— Знаем, знаем, — буркнул Кнехт. — Ты нарушила присягу, родила и растолстела. Еще плохие новости есть?
Женщина круто повернулась и ушла, волоча за собой девочку.
— Она всегда любила покушать, — подал голос с топчана Барро.
— Пожрать, — уточнил Кнехт и тоже лег.
– Ах, мальчики, только не надо про спагетти, я на диете! Ох, мальчики, я на нервной почве опять набрала лишний килограмм… Но согласись, в двадцать лет Розита была чертовски хороша!
— Тогда и я был чертовски хорош, — заявил Кнехт. – В двадцать лет это не проблема.
— А я и сейчас ничего.
— Если бы, — сказала женщина, снова появляясь в коридоре. – Два потасканных облезлых придурка. И может, я дезертир, а вас-то — выгнали! Трусы, лодыри и пьянь, вот кто вы оба.
— Что за эпитеты, Розита. Ребенку вредно такое слушать.
— А он и не слушает, он выше этого. Эгон, какого черта вы тут делаете?
— Посадили, вот и сидим, — объяснил Кнехт.
— Какого черта вы в моем городе?!
— А-а…
— Если честно, мы тут случайно… — начал Барро.
— Заткнись, Гейб. Ни слышать, ни видеть тебя не желаю. Матерь божья, куда все пропало, от тебя же ничего не осталось! – воскликнула женщина в сердцах. – Ты все пропил, и свой талант, и остатки совести заодно! Подумать только – охотник за головами! Свободный художник Габриель Барро… Да на тебя смотреть больно!
— Ой-ой-ой… — пробормотал Барро язвительно и перевернулся на бок.
— Мы тут случайно, — сказал Кнехт. – У твоих Ландау конфликт с Голдбергами. Тебе надо было подмять под себя обе семьи, а ты, как обычно, разинула варежку. Вот Голдберги и сдали Ландау полиции. Сказали, на них работает мутант. Сами в это не веря, просто чтобы нагадить. Ортега тоже не поверил, но слил инфу на городское дно. А мимо проезжали мы…
— Проползали по дну, — уточнила женщина с плохо скрываемым отвращением.
— Хотя бы. А ты, как всегда, считала ворон — и засветилась. Сто раз я тебе говорил: не зевай на работе, убьют! Без толку… И вот мы здесь. Буэнос диас, Розита. Есть идеи?
Женщина думала. Девочка грызла конфету, сверля Кнехта черными глазенками. Барро, казалось, уснул.
— Я хочу только одного, — медленно проговорила женщина. – Чтобы меня оставили в покое. Ты ведь больше не служишь, Эгон, верно? Значит, ты не вызвал группу. Смотри на меня!
— Мы работаем за деньги, — сказал Кнехт. – А ты стоишь миллион. И неизвестно, во сколько оценят девочку. Нужна мне тут группа? Я собирался нейтрализовать тебя, а девочку выкрасть и уйти через границу. Прости уж за такую прямоту. Вот я и говорю теперь – есть идеи, Розита?
— Полтора миллиона, и мы забудем о тебе навеки, — подал голос Барро.
— Заткнись! – крикнула женщина.
Воздух в камере Барро сгустился и потяжелел. От мужчины, лежащего на топчане, остался только расплывчатый силуэт. Неподвижный силуэт.
— Никогда ты его не любила, — бросил Кнехт. – Смотри, не прибей ненароком. Он уже не тот, что раньше.
Женщина смотрела на Кнехта, тяжело дыша. На лбу ее выступили капли пота. Девочка оторвалась от конфеты и с интересом уставилась на маму. Потом вслед за ней перевела взгляд на Кнехта.
— Зря ты это, — сказал Кнехт безмятежно. – Бизнес есть бизнес. И напрасно ты приучаешь ребенка таращиться на людей страшными глазами.
— Не любила… — протянула женщина. – Вот и нет. Давным-давно я любила Гейба. Только он меня не замечал. А потом его окрутила эта белобрысая дылда, и я поняла, что он просто глуп… А ты по-прежнему силен, Эгги. Даже сильнее, чем раньше.
— Это не сила, Розита, это опыт и голые нервы. Скоро нервов не останется, и я буду слаб. Мы быстро изнашиваемся, увы. Будь проклят тот день, когда я вступил в Шестую Бригаду. Черт побери, она ведь называлась Миротворческой… Теперь она такая только по документам.
— Да, в народе ее зовут Истребительной, — женщина невесело усмехнулась. – Народ не ошибается. И он за нас, не за вас. А ты, значит, начал сомневаться, Эгон? Все-таки установка защищать и служить ломается даже у таких твердолобых.
— Я защищал и служил почти двадцать лет, — мягко сказал Кнехт. – Не осуждай меня. Ты-то сбежала. Я не смог. И вот мы… По разные стороны решетки.
— Она нас всегда разделяла, Эгон. Только я не понимала этого по молодости. Я не создана для войны, мое дело – мир. Я несу людям тишину и покой, я учу их, как быть счастливыми. А ты всегда был охотником на людей. Нашел свое место в жизни… Значит, говоришь, бизнес есть бизнес? Хорошо, ты получишь миллион. Ландау заплатят тебе сегодня же. А ты забудешь, что меня видел. И сделаешь так, чтобы этот жалкий нюхач тоже все забыл. Я ему не верю, поэтому ты отвечаешь за него. А наша дочь наложит на тебя заклятье. Если ты расскажешь о нас с ней — умрешь. Попробуешь нейтрализовать нас – умрешь. Если это сделает Гейб – все равно умрешь ты. Потому что сделку мы заключим с тобой. Соглашайся, Эгон. Это хорошая сделка. Как раз для тебя, ведь ты прекрасно умеешь забывать.
— Наша дочь?.. – тупо переспросил Кнехт.
— Ты умеешь забывать, — повторила женщина.
Кнехт сидел на топчане и смотрел на девочку. Девочка смотрела на него. Еще секунду-другую они играли в гляделки, потом девочка засмеялась и спрятала лицо в мамину юбку.
— Она, случайно, не умеет гнуть ложки взглядом? – спросил Кнехт.

*****

К конторе Ландау они ехали под эскортом полиции. Барро казался смущенным и пришибленным, Кнехт равнодушно глазел по сторонам. Ландау-старший к ним не вышел, миллионный контракт оформлял Давид, уже не вальяжный, а напротив, испуганно-суетливый. Все формальности заняли несколько минут, и вот, двое опять стояли на крыльце, с которого сошли пару часов назад.
Нормальный «охотник за премиальные», разбогатев всего лишь за день на пятьсот пятьдесят тысяч без единого выстрела, пустился бы в пляс. Но эти двое не выглядели особенно радостными.
— Нам бы по рюмочке, — жалобно протянул Барро.
— Давайте обратно в машину, — сухо ответил лейтенант. – Вы, сеньоры, отсюда прямо в аэропорт, и аста ла виста. Возвращаться даже не думайте. Как говорят у вас в Европе – энд нэва кам бэк.
— Чисто из принципа, — сказал Барро. – Мне хотелось бы знать, где-нибудь в этом городе можно поесть французского лукового супа? Просто хотелось бы знать.
— Ты еще хотел очки, — напомнил Кнехт. – Свой любимый «Рэй-Бэн». Он его тут, лейтенант, какой-то бабе подарил. А какой, запамятовал.
— Это все? – поинтересовался лейтенант. – Или будут еще вопросы, сеньор Барро? Свободный, мать твою, художник…
— Только один. Последний. Я вам не показывал свой коронный удар в горло?
С этими словами Барро выбросил руку далеко в сторону и с размаху хлестнул лейтенанта напряженными пальцами по жирным складкам ниже подбородка.
Рука Барро проделала изрядный путь, но лейтенант все равно ничего не успел сделать, только чуть наклонить голову. Теперь, схватившись за горло, он медленно оседал на тротуар. Четверо полицейских провожали его взглядами, пока он не рухнул на колени, хрипя и задыхаясь.
— Сам удивляюсь, как это у меня выходит, — сказал Барро. – Но получается ведь!
— А теперь я ему покажу мой коронный удар в глаз! – пообещал Кнехт, занося ногу.
— Не надо, убьешь!
— И то верно. Пусть себе так валяется. Ну, пока, ребята, не провожайте нас.
Патрульные, сгрудившиеся вокруг хрипящего лейтенанта, не ответили.
— Надрать бы им уши, — буркнул Кнехт. – Ведь еще утром мы записали их в покойники. А вот – живы, лоботрясы.
— Поехали, — Барро открыл дверь полицейского вэна. – Хотел угнать машину? Вот тебе машина. Садись, я поведу.
Несколько минут они крутились по тесным переулкам, заехали в арку и остановились посреди небольшого уютного дворика. Бампер машины уперся в тихо журчащий фонтан, стены вокруг были густо увиты плющом.
— Красота, — сказал Барро, вынимая из-под рубашки плоский маленький пистолет. – Нас не ждут с этой стороны, пройдем сквозь дом – и мы на месте. Ох, я сейчас оторвусь. Устал притворяться мальчиком для битья.
— Ты хорошо прикрыл меня от Розы, — Кнехт достал такой же пистолет и проверил магазин. – Молодец. Я бы сам не справился.
— Ерунда, сумел бы. Она тратила слишком много сил на то, чтобы закрыть от нас девочку… Но как мучительно было мне изображать беспомощное тело! До сих пор тошнит. Пристрелю ведьму сумасшедшую за этакое унижение.
— Нет, — отрезал Кнехт. – Я убью ведьму. Ты бери ребенка.
— Как прикажешь, командир, — согласился Барро. – Голову даю на отсечение, это не твоя дочь. Кажется, она от Владимира. Ну, рано или поздно найдем Влада – спросим.
— Знаю, что не моя, — сказал Кнехт. – Просто Роза окончательно сбрендила. Но на пару секунд ей удалось испугать меня. И она за это ответит. Работаем? На счет «три». Раз! Два! Три!
— Погнали! – крикнул Барро, прыгая из машины.
Воздух подернулся легкой голубоватой дымкой, она стремительно заполнила весь двор, окутала дом, и две тени беззвучно скользнули в нее. Растворились в ней.

*****

Барро ошибался, их ждали и с этой стороны тоже. Когда два нюхача примерно равной силы играют друг против друга, такие накладки обычное дело. Ты пытаешься сбить противника с толку и не дать ему засечь себя – он отвечает тем же. Буквально за несколько секунд весь дом оказался битком набит ложными целями, в нем фантомы гонялись за призраками, и разобрать что-то в этой кутерьме не было никакой возможности. Роза не видела своих врагов, но и враги не понимали, где она прячется. А ведь тут были еще люди, и некоторые из них носили оружие.
И то, что ты движешься быстрее, стреляешь точнее, чуешь опасность затылком, умеешь туманить разум людей и сбивать им прицел – еще ничего не гарантировало.
Ведь ты действуешь по закону и играешь по правилам, а противник – нет.
Едва Барро и Кнехт взбежали на террасу, опоясывающую второй этаж, как распахнулась дверь, и им навстречу вышел мужчина в полицейской форме. Он без предупреждения открыл огонь с десяти шагов, расстрелял весь магазин и не попал ни разу. После чего Барро ударил его в горло, а Кнехт – в глаз, и полицейский рухнул на пол.
Пуля ударила в стену над головой, посыпалась штукатурка. Барро, не глядя, ткнул пистолетом за спину, оружие сухо захрустело, на другой стороне двора вдребезги разлетелось стекло и кто-то упал, не переставая жать на спуск.
Кнехт дал короткую очередь по соседней двери, покрыв ее крошечными оспинками – за дверью гулко свалились и тонко закричали. Барро толкнул оконную раму, прыгнул через подоконник внутрь дома и сразу кому-то врезал пистолетом по лицу, а потом ногой в живот.
Кнехт на террасе трещал одиночными выстрелами – направо, налево, вверх, опять направо. С крыши сорвалось тело, обрушилось в фонтан и принялось барахтаться, громко призывая на помощь.
В доме отчаянно ругался Барро, раздавая во все стороны пинки и затрещины. Похоже, он там врезался в живой щит из добропорядочных налогоплательщиков и прочих местных граждан. Кнехт, закончив общение с полицией, бросился ему вслед. Тут Барро заорал: «Улица! Улица!» и начал колотить пистолетом по мордам, прокладывая себе дорогу. Поднялся невообразимый гвалт.
Внутри дома нормальный человек не разглядел бы ни черта, но Кнехт определял свой путь и цели не глазами. Разбежавшись в коридоре, он проломил тонкую перегородку между комнатами, за ней еще одну, пинком вышиб дверь и оказался на лестничной площадке – лицом к лицу с тремя запыхавшимися полицейскими.
Первому он локтем свернул челюсть на сторону, второму засветил рукояткой пистолета в ухо, а третий упал сам, когда на него повалились двое – и вся компания посыпалась кубарем по лестнице, не успев даже приблизительно понять, что произошло. А Кнехта наверху уже не было.
Неподалеку опять стрелял Барро – из окна по улице. Кнехта это немного удивило, но он еще не закончил свою работу и подумал, что нюхач как-нибудь сам разберется. Сейчас надо было прочесывать дом, проверять комнату за комнатой, искать первичную цель. По внутренним часам Кнехта операция шла уже заметно больше минуты, еще немного – и Барро устанет. А когда нюхач устает, он начинает стрелять на поражение, чтобы лишний народ не путался под ногами и не мешал решать задачу.
Кнехт быстро прошел несколько комнат, в которых слабо шевелились ненужные ему люди, выпрыгнул через окно на террасу и дал пинка под зад полицейскому, который ползал там на четвереньках. Пробежал по террасе, снова вошел в дом через дверь, осмотрел еще несколько комнат и вдруг увидел – на самом деле ощутил, потому что вокруг клубился непроницаемый голубой туман — где его первичная цель.

*****

Эта стена была капитальной, а дверь – прочной, старинной, и замок тоже антикварный, не по зубам слабенькому оперативному пистолету. Но рядом оказалась кухня, и там нашлась большая стиральная машина.
Двое схватили железный ящик, оторвали, подняли его легко, будто пушинку — и с размаху метнули в дверь.
Бабахнуло что надо.
— Здрасте, я профессор теологии Якоб Шпренгер! – крикнул Барро, появляясь в проломе. – А это мой коллега Инститорис, он же Генрих Крамер!
— А это, — Кнехт пнул останки стиральной машины, — наш молот ведьм!!!
Роза понуро сидела в глубоком кресле, сложив руки на коленях.
— Клоуны, — сказала она тихонько. – Всегда вы были клоуны.
И опустила глаза.
Барро, дыша, как запаленный конь, подошел к креслу, оперся о спинку и сплюнул на пол. Стало заметно, что он не только растрепанный, оборванный и потный, но еще и очень-очень злой.
— Спеклась толстушка, командир, — пропыхтел он в сторону Кнехта. – Минута сорок две – и спеклась.
— Доклад, — выдохнул Кнехт. – Полный доклад мне.
— Первичная взята, контакт со вторичной утрачен. Потерь гражданского ноль, легко раненых три плюс мелкие травмы. Потерь полиции ноль, легко раненых шесть, средне – пять, один из средних тонет в фонтане, но я уже послал его вытащить. Полицейский спецназ оцепит район через пятнадцать минут, у нас на нейтрализацию и уход десять максимум. Оператор Барро доклад закончил.
— «Оператор Барро»! – фыркнула Роза.
— Заткнитесь пожалуйста, бывший оператор Де Леон.
— Кончай ломать комедию, ты такой же бывший, как и я, — заявила Роза сварливо.
Голубой туман постепенно рассасывался, дом начал оживать. В нем, оказывается, повсюду выли, стонали, кричали от боли, плакали и ругались, особенно громко – на лестнице.
Кнехт взвесил на ладони коммуникатор и сунул его Розе под нос.
— Роза Де Леон, слушайте приговор.
— Да, конечно. Буду слушать и смотреть на тебя. И радоваться тому, как скоро ты умрешь.
— Слушай пожалуйста, — сказал Кнехт. – Так положено. Это недолго, короткая версия.
Из коммуникатора раздался голос судьи, зачитывающего смертный приговор дезертиру и государственному преступнику. Роза смотрела на Кнехта и нехорошо улыбалась. Барро стоял у окна и глядел на улицу. Кнехт положил коммуникатор на подлокотник кресла и ушел к напарнику.
— Где вторичная? – спросил он шепотом.
— Ландау увез.
— Ландау?!
— Старик. Вот почему его не было в конторе. Здесь он околачивался.
— Ну и ну!
— Сделал я ему пару дырок в задней двери, стекло разбил, а толку… Роза так прикрыла старика и девочку, что можно было только стрелять по машине, ничего больше. Я их не видел и почти не чуял. Старею, видно. Прости, командир…
— Может, это все и к лучшему, — задумчиво протянул Кнехт. – В целом чистая работа, благодарю.
— Рад стараться, командир.
Приговор и правда оказался коротким. Едва отзвучали последние слова, Кнехт сзади шагнул к Розе. Та встрепенулась, будто проснувшись, села прямее.
— Погоди, — сказала она, не оборачиваясь.
— Извини, нет времени, — Кнехт поднял оружие.
— Я должна тебе сказать, Эгон. Ты должен знать…
— …Что ты соврала мне про девочку?
Роза сжала виски руками, контуры ее тела вдруг расплылись перед глазами Кнехта, и он привычно зажмурился, чтобы стрелять вслепую, по одному чутью. Барро от окна прыгнул к креслу, но наваждение прошло так же быстро, как возникло.
— Уже неважно, — спокойно произнесла Роза. – Игра окончена, мой друг, игра окончена…
— Прощай, — шепнул Кнехт и очень по-будничному выстрелил ей в затылок.
— Пять минут, — сказал Барро, отворачиваясь к окну.
— Что это было? С ней?
— Ерунда какая-то. Если честно, не знаю. Может, она молилась так нашему мутантному богу, которого нет. О прощении грехов просила.
Кнехт нагнулся и сунул коммуникатор Розе под мышку, чтобы считать с чипа свидетельство о смерти.
— Какое решение по Ландау? – спросил Барро. — Сам понимаешь, в такой суматохе я не мог отследить, куда он намылился. Конечно, найти старика — пара пустяков. Но… Он ведь заплатил нам миллион! Тебе не кажется, что, говоря по чести, он выкупил у нас девочку?
— Я подумаю. Сказал уже: не исключено, это все к лучшему.
Кнехт подошел к Барро, взял с подоконника чудом уцелевшую вазу с цветами, швырнул букет на улицу, а воду вылил себе на голову. Подумав секунду, бросил вазу вслед за цветами.
— Хорошо жахнуло! – Барро огляделся, нашел на каминной полке еще одну вазу, схватил ее, выбросил цветы за окно и перевернул вазу над головой.
— Там нет воды, букет сухой, — сказал Кнехт лениво, садясь на подоконник.
— Три минуты сорок пять секнуд, — предупредил Барро, швыряя вазу мимо Кнехта на улицу и запуская обе руки себе в волосы. – Там нет воды, но есть что-то подозрительно знакомое. О-па!
На ладони Барро лежал крошечный чип.
Кнехт на подоконнике одной рукой держался за левый висок, а другой растирал грудь в области сердца.
— Опять прихватило? – спросил Барро сочувственно.
— Как всегда. Отходняк. Ты нашел чип девчонки?
— Сейчас разберемся, – Барро прижал чип к коммуникатору и уставился на экран. – Ну естественно. Нашла место, где хранить. Все-таки Роза была редкая дура. Точнее, на редкость самонадеянная дура. Уж на что я самонадеянный дурак, а держу чип сына в банковском сейфе.
— Когда будешь вживлять?
— Вообще не буду. Стукнет парню шестнадцать, отдам ему – и пускай сам поставит куда захочет. Хоть в ухо. А ты своему уже?..
— Ты что, он маленький еще. Годам к пяти-шести поставим. В плечо. — Кнехт отпустил висок и, морщась, обеими руками массировал грудь. – Уфф, староват я для этой работы… Ничего, еще минуту — и побежим. Чего там про девчонку?
— Да, в общем, ничего по нашей линии. Мария ее зовут.
— А полное имя?
Барро стоял посреди комнаты над трупом Розы, смотрел на Кнехта и постепенно бледнел.
— Знаешь, коллега… — произнес он медленно. – К дому едет много машин «Скорой помощи». Пара-тройка проскочит сюда раньше, чем спецназ замкнет кольцо. Врачей просто не успели предупредить. И я думаю, ничего страшного не случится, если мы позаимствуем одну машинку. Вместе с экипажем. Поднимайся.
— Не могу пока.
— А я тебе говорю, отрывай задницу от подоконника. У нас две минуты. Ну-ка…
Барро подхватил Кнехта и поволок его из комнаты. Кнехт с трудом передвигал ноги и тяжело висел у напарника на плече. Впрочем, у него еще хватало сил ругать себя последними словами за слабость.
— Ты был великолепен сегодня, — пропыхтел Барро, стаскивая Кнехта вниз по лестнице. – Теперь держись. Я все сделаю.
Кнехт вдруг рассмеялся. Потом закашлялся. А откашлявшись, рассмеялся опять.
— Похоже, Роза не врала насчет заклятья. Ну, Роза… Ну, ты даешь! Наша сумасшедшая ведьма породила та-акую… Сумасшедшую ведьму!
— Заклятий не бывает, — отрезал Барро. – Не знаю, на что способна девчонка – Роза прикрывала ее изо всех сил. Может, она вообще нормальная! И уж заклятья она точно не накладывает, это я тебе гарантирую. И как нюхач своему командиру, и как мутант мутанту! Не бывает заклятий, понял?!
— А что бывает? – уныло поинтересовался Кнехт. – От чего я загибаюсь-то?
— У тебя банальный сердечный приступ, — сказал Барро, пинком распахивая дверь на улицу. – И ты не загнешься. Не позволю из вредности!
На улице было людно и шумно: наспех перевязанные израненные полицейские отгоняли от дома пострадавших, крича, что тут сейчас будут стрелять. Пострадавшие рвались внутрь спасать имущество.
— Все ходячие — ко мне! Бегом! – рявкнул Барро. – Взяли и понесли! Бегом! Раз-два, раз-два!
— Имя… — прошептал Кнехт, клоня голову на грудь. – Ты не сказал мне полное имя.
— Падай! – скомандовал Барро.
Множество рук подхватило Кнехта, и небольшая толпа быстрым шагом понесла его по улице навстречу сиренам «Скорой». Впереди, расчищая дорогу, топал здоровенный полицейский. Он шел молча, только грозно размахивал пистолетом, а свободной рукой придерживал свернутую челюсть.
— Имя… — шептал Кнехт. – Где ты, Габриэль, черт тебя дери… Почему ты не сказал мне имя…
— Да здесь я, здесь, куда я денусь! — раздраженно выпалил Барро. – Не знаю, что все это значит, не знаю, что между вами было, и вообще мне наплевать, это ваши дела… Внимание! Левое плечо вперед! Прямо! Стой, раз-два! Двери открыть! Выдвинуть носилки! Опускай! Так, всем спасибо, все от машины! Закройте дверь! Эй, ребята, у нас тут острый сердечный приступ. Полный вперед!
Медики набросились на больного так, будто от его спасения зависели их собственные жизни. Барро убрался в уголок, чтобы не мешать. «Скорая» развернулась на месте и, взревев сиреной, рванула вперед.
— Имя! – неожиданно сильно выкрикнул больной.
— Вот пристал с ножом к горлу! Элеонора-Мария Де Леон Кнехт, — сказал Барро. – Надеюсь, это поможет.
— Я вспомнил… — то ли простонал, то ли промычал Кнехт. – Понимаешь, я вспомнил! Роза затерла мне память… Улучила, наверное, момент, когда я расслабился… Но теперь я вспомнил… Это она перед смертью разрешила… Девочка… Наша… Моя… Как жаль, что ей придется умереть…
Ему надели маску.
Через несколько минут Барро сказал:
— Остановите. Мне здесь больше нечего делать.
Он вышел из машины, которая тут же унеслась прочь, и сразу увидел паб.
Естественно, лукового супа в меню не было.
Зато на одном из столиков лежали забытые кем-то темные очки. Вполне респектабельные.

*****

С моря дул легкий бриз, и Мария Ландау плотнее запахнула пальто. Набережная была пуста. Набережная всегда оказывалась пуста, когда Марии хотелось побыть одной. Она любила свое одиночество, пестовала его, иногда просто упивалась им. Одиночество значило свободу и независимость. А когда тебе восемнадцать, и то, и другое стоит очень дорого.
Вдалеке показалась фигура мужчины. Он шел навстречу, и так же развевались полы его пальто, и ветер теребил длинные, до плеч, волосы, только не прямые, как у Марии, а немного вьющиеся. Девушке вдруг стало холодно, и сразу тепло, а потом снова холодно, и мир на миг подернулся дымкой, а потом заиграл красками ярче обычного во много крат… Наваждение длилось несколько секунд — и опять все было как всегда. Мария зябко обхватила себя руками и остановилась, выжидая. Что за чертовщина, подумала она. Нервы шалят? Не понимаю.
Мужчина приближался. Он был далеко не молод, но еще совсем не стар, и у него оказалось приятное лицо, только подпорченное застывшим выражением легкой насмешки. Пожалуй, если бы не эта гримаса, Мария смогла бы представить такого мужчину поблизости от себя, хотя и не совсем близко. Он был сильным и взрослым, не то, что богатенькие недоросли, окружавшие Марию в университете. И он ни от кого не зависел. Еще несколько лет, и Мария тоже станет независимой. Но, конечно, не такой взрослой. Чтобы стать настолько взрослой, придется набрать чертову уйму опыта. И неприятного опыта будет куда больше, чем приятного, это уж к гадалке не ходи. Впрочем, если верить дяде Давиду, Мария сама отличная гадалка. Вечно Давид смеется – какая жалость, что Мария не торгует своим умением предсказывать… А она не хочет.
Мужчина подошел вплотную и остановился, бесстыдно разглядывая Марию все с той же гримасой насмешки. Мария в ответ присмотрелась и поняла: это не гримаса, а просто такое строение лица. Ну… Можно привыкнуть, если потребуется.
— Вы чертовски хороши собой, — заявил мужчина. – И совершенно не склонны к полноте.
— Интересный способ знакомиться, — сказала Мария. – Хотя, вы правы, я к полноте не склонна, чего нет, того нет.
— Габриель Барро, — представился мужчина. – Свободный художник.
— Мария Ландау. Богатая невеста.
— Вредная профессия! – рассмеялся Барро. – Давид сказал, вы здесь бродите в одиночестве, и я рискнул потревожить вас. У меня поручение деликатного свойства.
— Догадываюсь, — сказала Мария, сама не понимая, что имеет в виду. Но она и правда догадывалась – это человек из прошлого.
Барро молчал.
— Иногда дядя Давид находит людей, которые помнят моих родителей и могут рассказать о них. Обычно самую малость, но хоть что-то… Я называю таких визитеров «люди из прошлого». Надеюсь, это вас не оскорбит.
— Ах вот какое дело… — протянул Барро. – Ну естественно. Разумеется. Там же была катастрофа, тайфуном сдуло целый остров и, в общем, смыло в море кусочек человечества со всей памятью о нем. Тех, кто знал островитян-старожилов, найти трудно, и многого от них не добьешься… Как вы сказали, звали ваших родителей? Эгон и Роза?
— Эгон Эрвин и Роза-Мария Ландау… — пробормотала Мария в легком замешательстве. Пока еще этот человек не пугал ее, но сейчас она была готова испугаться. Ей не нравилось, как изучающе он на нее смотрит. Плевать, что он раздел ее взглядом, но нельзя же раздевать до самых костей, до оголенных нервов.
— Вам было пять лет, у вас была амнезия от долгого пребывания в холодной воде и общего шока, — продолжал Барро. – Амнезия не прошла, да и собственно, много ли помнит такая кроха?.. Хорошо, что Давид достал портреты Эгона и Розы. Это он молодец. А Роза была чертовски хороша собой. Только склонна к полноте. Вечно сидела на диете. «Ах, мальчики, не надо при мне про спагетти…»
Мария отступила на шаг. Ей хотелось убежать. И опять было холодно, очень холодно.
— Да и Эгон был видный мужчина, — сказал Барро. – Ранняя лысина даже шла ему. Он превратил свой недостаток в элемент стиля, а это, согласитесь, не каждому дано.
— Чего вам надо? – спросила Мария срывающимся голосом. – Зачем вы здесь?
— Говорю же, у меня поручение деликатного свойства. Видите ли, тринадцать лет назад вы потеряли это, — Барро поднял руку, между пальцами что-то блеснуло. – И я сейчас должен решить, отдать вам эту вещицу или…
«Чип» – хотела сказать Мария, но голос окончательно сел, и она только страдальчески всхлипнула. К глазам подступали слезы. Держась со всем возможным достоинством, Мария откашлялась и отступила еще на шаг. Потом еще. Это казалось правильным.
Барро не трогался с места.
— А что если я вызову охрану? – сказала Мария задумчиво. – Они заберут эту штуку, а вас отправят туда, откуда вы пришли.
— Вызывайте, — равнодушно ответил Барро. – Я человек деловой, работаю за деньги, жизнь моя бедна развлечениями. Тревожная кнопка у вас в правом кармане, жмите без церемоний, буду только рад. Давно не стрелял по движущимся целям.
— Вы наемный убийца?! – выдохнула Мария.
— А чего вы сразу так обрадовались?
— Кто? Я?!
— Ну да. Вы бы себя видели. Между прочим, в работе наемного убийцы романтики ни на грош, и люди в эту профессию идут скучные. Трезвый расчет, скрупулезность, дотошность на грани педантизма. Никогда они мне не нравились. И вам не понравятся, честное слово. Вот, к примеру, как вам Давид?
— Я очень люблю дядю Давида, — сообщила Мария надменно.
— И он вас тоже очень любит. Но согласитесь, он же невыносимо скучный человек.
— Ну… — Мария опустила глаза и принялась рассматривать узорчатые плиты набережной. Она их сама выбирала, дяде Давиду такое доверить нельзя. Если честно, все поместье было выстроено по ее проекту, Давид только кивал и соглашался. Повезло, что тетя Сара такая лапочка и принимает дизайнерский талант Марии как нечто само собой разумеющееся. Другая бы убила просто из ревности.
— А вы, значит, не скучный, — сказала Мария, нервно поглаживая тревожную кнопку в правом кармане. – И кто вы тогда?
— Свободный художник. А ваш отец называл себя писателем-профессионалом. И всегда добавлял: дорого. Шутник был.
— А мама?
Барро помедлил с ответом. Сделал пару шагов, подойдя к Марии вплотную. Она не отодвинулась. Барро стоял так близко, что она чувствовала его дыхание на своем лице. Было очень страшно и… Хотелось еще.
— Я смотрю на вас и жалею, что ваша мама была не такая… — сказал он наконец.
— А какая я? – спросила Мария, задыхаясь.
Ноги у нее подкашивались, внутри все горело. Она чувствовала себя так, словно ей только что отменили смертный приговор. Хотелось прыгать до неба и спать одновременно. Еще трахаться. Да хоть вот с этим негодяем – повалить и изнасиловать. А потом убить за все, что он с ней сделал. Это ведь он ее изнасиловал ментально. Выжал как губку. Кто он, черт побери?!
– …И даже жалею, что я старше вас на тридцать лет. Впрочем, это безумие. Вы дочь Эгона. Все равно, что хотеть собственную дочь.
— Так какая я? – спросила Мария.
— Нормальная, — сказал Барро очень жестко, будто поставил диагноз. И добавил непонятно и сурово: — Значит, будете жить…
Выдержал паузу и закончил:
— Долго и счастливо.
Он протянул ей руку. Крошечный чип лежал на ладони, и Мария осторожно взяла его.
— Конечно, надо учесть, что вы патологически везучи, — сказал Барро. – Все обычно бывает именно так, как вам хочется, верно? Но это, на ваше счастье, ненаказуемо. Просто удача. Некоторым, знаете ли, везет. А остальным – не очень.
Мария крепко зажала чип в кулаке. Наваждение прошло, страхи отступили, все опять было просто и ясно. И Барро уже не пугал ее совершенно. Хотя по морде она ему съездила бы – за все хорошее. А потом поцеловала бы. И они стали бы друзьями. Но можно дружить и так, без церемоний. Обойдется без поцелуя, не развалится, пижон лохматый.
— Пойдемте со мной, — сказала она. – Я налью вам выпить. Потом мы сядем у камина и я буду читать, что тут записано. А вы мне расскажете все остальное.
Барро нерешительно почесал в затылке.
— Спасибо, конечно, — сказал он. – Но тут поблизости есть заведение, где прекрасно готовят французский луковый суп. Знаете таверну у развилки? Вот я лучше там посижу часок-другой. А вы если решитесь – приходите, тогда и поговорим. Не хочу лишний раз встречаться с Давидом.
— Потому что он скучный человек?
— Нет, это я еще могу вынести. Но Давид когда увидел меня сегодня, то с ходу предложил десять миллионов и долю в бизнесе. Десять миллионов он давал за то, что я вас, извините, не пристрелю. А долю – если пойду к нему советником. Давид упорный, просто так не отступит. Если он снова будет звать меня на работу, я наверняка сорвусь и покажу ему свой короный удар в горло. А удар этот у меня получается все лучше и лучше, некоторых приходится лечить… Я понятно излагаю?
— Но вы не убили меня бесплатно, — сказала Мария, поражаясь тому, как легко говорит такие дикие вещи.
Барро кивнул.
– И служить у Ландау не хотите… Как-то это не вяжется с заявлением, что вы работаете за деньги!
— Я ведь не просто художник, а свободный художник, — сказал Барро. – Сам решаю, кого защищать и кому служить. Что, богатая невеста, завидно?
— Да ну вас! – Мария рассмеялась и подумала – а ведь он прав, очень прав. Он знает о жизни такое, чему стоило бы научиться.
— Значит, Мария, два часа я жду в таверне. Приходите. Если, конечно, не боитесь услышать, как я из-за вас потерял близкого друга, и как ваш отец убил близкого друга – тоже в некотором смысле из-за вас. И как Абрам Ландау, рискуя жизнью, спасал маленькую девочку, пока ваша мама отбивалась в одиночку, в окружении, и мы не могли ей ничем помочь… Я расскажу, почему у вас стерта память. И почему Шестую Миротворческую Бригаду зовут Истребительной. Добро пожаловать во взрослый мир… Элеонора-Мария Де Леон Кнехт.
Барро сунул руку за отворот пальто — высоко, не туда, где прячут оружие. Достал темные очки, придирчиво осмотрел их и надел, сразу отгородившись от Марии невидимой стеной.
— Такое имя… Трудно будет запомнить… — прошептала Мария.
— Еще труднее будет поверить, — пообещал Барро.
Он повернулся и, не прощаясь, ушел вдаль по набережной.

*****

Мария глядела ему вслед и думала – интересно, что он скажет, если она сейчас уронит чип и разотрет в пыль каблуком.
Просто уронит и наступит. Потом надо будет сильно нажать и повернуться. И все.
Истребительная Бригада уничтожала мутантов. Вот такие яркие и красивые люди, как это Барро – уничтожали. Искали, преследовали, загоняли и убивали. А скучный дядя Давид всю жизнь выручал несчастных. Спасал. И на чьей стороне были родители Марии, яркие и красивые люди – непонятно. Пока непонятно.
Мария разжала кулак. Маленький чип скрывал большую тайну. Не станет его — не станет и тайны, Барро ничего не сумеет доказать. И он не заставит ее слушать.
Мария стояла, Барро уходил. Как он ее назвал? Одна фамилия похожа на испанскую, другая на немецкую. И никаких Ландау в помине.
Она незаметно опустила чип в карман и представила, как роняет его и топчет. Представила так ясно, что совершила это движение – рукой, потом ногой и всем телом. Стальная подковка звонко клацнула… Матерь божья, неужели она и правда сделала это?!
Барро уходил все дальше.
Мария шарила в кармане. Ох, ну конечно, чип на месте. А Барро знай себе вышагивает. Не попался. Не проймешь его такими фокусами. Убила бы.
— Да стойте же! – закричала она. – Погодите!
Его надо удержать. Вдруг он обманет и не пойдет в таверну? И плевать, что он грозился показать дяде Давиду какой-то там удар. Дядя сам может врезать. Пускай отдубасят друг друга, обоим будет полезно.
Крепко вцепившись в чип и размахивая свободной рукой, Мария бежала по набережной.
Далеко впереди Барро, продолжая идти, читал ее простенькие мысли и думал: а ведь мог бы взять десять миллионов – уйма денег! – растоптать чип прямо у Давида в кабинете и уйти. Исполнить мечту Розы – все забыть. И девицы этой, совсем не склонной к полноте, в глаза не видеть. Мало ли, что она была на подозрении. Не в списке ведь. Много лет я боялся этой встречи. Искал ее – и боялся. Мог я окончательно струсить при мысли, что сегодня придется убить дочь Эгона?
Мог? Или нет?
Невольно Барро прибавил шагу.
С другой стороны, подумал он, девица-то на самом деле славная. Не дура, красотка, и действительно богатая невеста. А у меня сын редкий симпатяга и такой же, в общем, балбес, они друг другу сразу понравятся, гарантирую, как опытный нюхач.
Эта мысль заставила его слегка притормозить.
Хотя наследственность у Марии, признаем честно, жутковатая. Мало ли, что она каким-то чудом не мутант! Но что за демоны кроются у нее внутри, помимо уникальной везучести? Мамина неуправляемость вкупе с разгильдяйством и дикой самоуверенностью. Папина упертость, агрессия и в то же время душевная ранимость. Прямо Молотов-коктейль.
Да, но мой-то парень взглядом уже не ложки гнет. Он такое загибает, что только держись. Весь в отца. И совсем не хочется гнать его пинками в Шестую Бригаду: хорошему там не научат. А придется.
Как все трудно. Роза любила меня, я не любил ее. Потом она влюбилась в Эгона, но он не пошел за ней в бега — и она стерла ему память. Потому что заботилась о нем. И Марии стерла память по той же причине. А Эгон заботился обо мне. А мне придется заботиться о Марии – то есть, для начала наврать ей с три короба о родителях. И жить с этой ложью до конца своих дней. Давид тоже о ней заботился и тоже врал. Надо будет все-таки показать ему мой удар в горло. Просто чтобы поменьше задирал нос.
Почему я не взял деньги, ну почему, думал Барро. Мне сорок восемь, мне все надоело до чертиков, я же не потяну такую обузу…
Мария налетела на него сзади, вцепилась в рукав и повисла.
— Хорошо, что ты выросла не толстая, — сказал ей Барро уныло. – А то бы рукав оторвала. Эх, Мария, представь только, мне сорок восемь лет! И вчера было, и завтра будет. Опять сорок восемь. Кругом сорок восемь. И самые яркие дни позади, и самые красивые дела. Ничего нового. Что бы ты мне ни сказала, я это уже слышал. Что бы ни показала – я это видел. Тоска — застрелиться впору…
— Пить надо меньше! – посоветовала Мария, точь-в-точь воспроизводя интонации Эгона Эрвина Кнехта.
Барро глухо застонал и крепко зажмурился.
У себя в кабинете Давид Ландау выключил монитор слежения и устало откинулся на спинку кресла. Он привязался к Марии как к родной, безо всяких задних мыслей, и страшно боялся, что Барро ее пристрелит. А Барро по-прежнему обожал запугивать людей и сегодня поиздевался над Давидом всласть… Но теперь дело приобретало интересный оборот. По надежной информации, у отставного нюхача очень талантливый сын, мутант. Мальчику всю жизнь нужно будет прикрытие. Самый простой вариант – Шестая Бригада, но вряд ли эта перспектива сильно радует Барро. Тем временем концерн Ландау набрал такую силу, что сумеет защитить любого. И предоставить ему огромные возможности. Концерну Ландау не впервой уговаривать талантливых молодых людей. Но можно сделать проще – познакомить младшего Барро с Марией. Вдруг повезет? Девочка спит и видит, как бы избавиться от опеки. И при всей взаимной любви, унесет из дома кучу денег. Но зачем ей уходить, если ее мужчина работает на Ландау? А мутанты умеют привязывать к себе партнеров. Они дружат насмерть и любят до гроба. Им это необходимо. Им ведь очень трудно жить. Оставшись наедине со своим даром, без семьи или без команды, что примерно одно и то же, одинокий мутант постепенно сходит с ума и рано или поздно начинает призывать смерть. Так погибла мать Марии. Фактически убила себя, хотя и сопротивлялась до последнего вздоха. Бедняжка родилась с душой и характером одиночки, и ее конец был предрешен, едва она попала в Богом проклятую Шестую Бригаду.
Нет, пускай у этого парня все будет хорошо. И у Марии. И у нас все будет хорошо!
Давиду казалось немного стыдным так оценивать события, но тем не менее, день выдался прибыльный.
Он сэкономил десять миллионов, и намечается очень интересный гешефт.
…Не-ет, подумал Барро, ударом в горло этот пройдоха не отделается. Прямо следом я покажу ему коронный удар Эгона в глаз! Получится хороший задел для переговоров. Мне Давид предлагал два процента, а за своего парня я сдеру все пять.
Тридцать сребреников, говорите? Не-ет, ребята.
Это только ваш Иуда мог так продешевить.
Мы ведь за эти деньги – работаем.

2007